История ислама с основания до новейших времён. Т. 1

 п. Таким образом, по-старинному говорили так: Abu‘lkassim Mohammed ibn Abdallah El-Hashimi, что, собственно, значит «Отец Аль Касима, Мухаммед, сын Абдаллы, из рода Xашим». Нередко для более точного индивидуализирования присоединяют особые характерные прозвища, обозначающие либо род ремесла (например, E1-Rariri «торговец шелком», El-Tachan – «мельник»), либо телесную примету (Ed-Darir – «слепой», El-A‘aradsch – «хромой», ср. у римлян Cicero, Nasica). По большей части одно только из всех этих имен принадлежит, собственно, лицу, о котором говорится.

Встречающееся в некоторых именах е1, а перед гласными 1, есть арабский член. Перед согласными d, n, r, t, s, z он ассимилируется со звуком следующей согласной, например Ed-Darir.] Ауф и Харим Ибн Синан, решившиеся добиться во что бы ни стало примирения родственных племен с помощью великой личной жертвы. Они занялись подсчетом павших с обеих сторон и пришли к заключению, что остается известное число, кровь которых еще не отомщена. Дело в том, что кодекс чести у арабов допускает, во всяком случае, выкуп крови убийц в пользу родственников и домочадцев убитого. Конечно, в редких весьма случаях и неохотно соглашаются дети пустыни на подобную сделку. Но теперь все ощущали потребность помириться, и каждый охотно согласился на предложение вышепоименованных лиц – уплатить, по соглашению, известную сумму родственникам в форме соответствующего числа верблюжьих голов (о золоте и серебре имеют весьма слабое понятие в пустыне). 3000 лучших животных пришлось миротворцам раздать, чтобы достичь предполагаемой ими цели. В глазах жадных арабов это было поразительным актом великодушия и щедрости, даже со стороны самых зажиточных из них. Таким образом можно было наконец добиться замирения, хотя до самого последнего момента разные эпизоды угрожали ежеминутно возобновить снова жесточайшую резню. Один только, по глубокому убеждению, уклонился от мира. Это был старец Кайс Ибн Зухейр, из-за злосчастного жеребца которого возникла вся эта распря. Не то чтобы он в душе не одобрял мира. Из первых, старик убеждал членов своего племени согласиться на предложение обоих благородных Зубьянитов. Но и для него даже, истого бедуина, эта война стала страшилищем. «Я не в состоянии выносить взгляда ни одной из Зубьяниток, – признавался он. – Нет почти ни одной меж ними, у которой бы я не убил кого-нибудь: отца, брата, мужа или сына».