Атланты. Моя кругосветная жизнь

Вот оно что, оказывается, даже улица есть в честь Бармалея! Мне тогда, конечно, было невдомек, что все как раз наоборот. Здесь прежде жил богатый английский купец Бромлей, по фамилии которого и была названа улица, а уже по названию улицы придумал Корней Чуковский имя своему герою.

В последние годы, приезжая в Питер, я часто останавливался на Петроградской стороне в квартире моего друга, исследователя литературы Серебряного века и творчества обэриутов профессора Александра Аркадьевича Кобринского. До своего переезда, жил он на улице Подковырова, параллельно которой идут улицы Подрезова, Бармалеева и Плуталова.

Само перечисление этих чудесных названий уже почти готовая стихотворная строчка. Несколько лет назад я написал песню «На Петроградской», которую профессору Кобринскому и посвятил:

Подковырова, Подрезова,

Бармалеева, Плуталова.

Успокой меня, нетрезвого,

Подбодри меня, усталого.

Ах, родная Петроградская,

Меж Большой Невой и Невкою!

Там примеры нынче брать с кого?

Там влюбляться больше не в кого.

Почему в моих глазах тоска,

На губах моих ирония?

По Введенской и по Лахтинской

Ходят люди посторонние.

Ходят с вечера до вечера

По Зверинской и по Гатчинской.

Здесь искать мне больше нечего —

Все былое смыто начисто.

Бармалеева, Плуталова, —

Только разве дело в имени.

Все подруги стали старыми,

Все друзья мои повымерли.

Ты меня припомни резвого,

Дай мне запах снега талого,

Подковырова, Подрезова,

Бармалеева, Плуталова.

Любил я и праздничные демонстрации, особенно первомайские, куда отправлялся либо с мамой и ее школой, либо с отцом. Второй вариант был гораздо привлекательней, поскольку колонну картфабрики обычно возглавлял большой военно-морской оркестр, да и в самой колонне было довольно много людей в морской форме. Это вселяло иллюзию причастности к морю. Да и сама морская форма осталась любимой на всю жизнь.

Когда в марте 1985 года неожиданно выяснилось, что у отца рак легких и оперировать его бесполезно, я, пытаясь отвлечь отца от размышлений о болезни, уговорил его начать писать воспоминания о своей жизни.

Поначалу он никак не мог к ним приступить, но, будучи человеком крайне трудолюбивым, понемногу втянулся в это занятие и успел написать довольно много. Уже после его смерти, внимательно прочитав написанное, я еще раз ощутил горькое чувство сиротства, незнания своих, даже самых, казалось бы, близких корней.