Атланты. Моя кругосветная жизнь

Гремит оркестров медное литье.

Обозначая праздник Первомая.

Поют гудки в невидимом порту,

Суля судам счастливую дорогу,

И вкус лимонной корочки во рту

Слабеет, исчезая понемногу.

Потом блокада, орудийный гром,

И дистрофии черная зараза.

Мой старый дом сгорел в сорок втором,

Я с той поры здесь не бывал ни разу.

Я прожил жизнь вдали от этих мест,

О прошлом забывая постепенно.

Зачем вхожу я в старенький подъезд,

Ступая на знакомые ступени?

Зачем смотрю в забытое окно

В чужом дому, смущенный и неловкий?

Соседи переехали давно:

Кто на Смоленке, кто на Пискаревке.

Шумят бомжи под окнами в саду,

Входная дверь клеенкою обита.

Я ничего здесь больше не найду

Из детского утраченного быта.

Не наводи, приятель, объектив,

Не надрывай мне уши, канонада.

Вторично в реку времени войти

Я не могу, да это – и не надо.

К трехсотлетнему юбилею Питера рядом с нашим домом поставили бронзовую фигуру «бомбардира» – петровского сподвижника Василия Корчмина, от которого, по легенде, Васильевский остров получил свое название.

За его спиной до войны был кинотеатр «Форум», сгоревший в блокаду, потом кинотеатр «Балтика», а сейчас элитный жилой дом. На другой стороне нашей улицы, на 6-й линии, в Троекуровском особняке, втором каменном строении Петербурга после Меншиковского дворца, находилось отделение милиции. Кстати, в детстве я очень хотел стать милиционером. Меня привлекала их замечательная белая форма и белые каски с двумя козырьками – спереди и сзади. Потом я, конечно, хотел быть пожарным, так как неподалеку располагалась пожарная часть.

На углу 7-й линии и Среднего проспекта, где теперь вестибюль станции метро «Василеостровская», дежурили извозчики в высоких черных пролетках с откидным верхом и лаковыми черными крыльями. Звонкое цоканье конских копыт по еще булыжной мостовой, ржание и всхрапывание лошадей, ласково зазывающие голоса извозчиков, ударяющий в ноздри острый запах лошадиного навоза населяли мертвые каменные городские просторы реальной жизнью окрестной деревенской природы, вытравленной нынче смертоносной гарью отработанного бензина.

Все это вновь приходит мне на память, когда я перечитываю замечательные строки Давида Самойлова: «Звонко цокает кованый конь о булыжник в каком-то проезде».

Мои отец и мать родились в губернском городе Могилеве в Белоруссии, откуда отец приехал в Ленинград учиться в конце 20-х годов. Родителей матери я практически не помню.