Запредельная мудрость. Диалоги о буддизме. Десятый том

Различные варианты наших жизней мелькают перед нашими глазами, мы участвуем то в одном проекте, то в другом проекте, что-то приносит нам почет и славу, что-то – много денег, что-то – привычное состояние «вроде как все, и ладно». Пока однажды мы лицом к лицу не встречаемся со смертью, причем это умирает не какая-нибудь соседка-пенсионерка, а единственный любимый человек твоего же возраста, который в принципе должен был жить долго и счастливо. Эта встреча со смертью разрушает все привычные стереотипы, отбрасывает за никчемностью разные концепции и видения жизни, вытаскивает на свет все нерешенные вопросы, и оказывается, что ты вроде жил, а вроде и не жил, потому что по факту все результаты истощило время, и ты остался один у разбитого корыта.

Тогда начинаются поиски ответов и поиски новых путей… И благая карма приведет человека к встрече с Учением о запредельной мудрости, потому что после смерти любимого человека только такая мудрость может утолить тоску и печали и примирить тебя с жизнью.

Сейчас, когда Учение Будды распространилось по всему миру, некоторые счастливцы могут встретиться с Ним, особо счастливые пойдут по Пути, и единицы встретятся с Истиной.

Как-то после встречи с одним путешественником мне в руки попалась книга западного философа, который почему-то писал свои книги об Учении Будды и который нашел свое сердце в Тибете после того, как принял обеты буддийского монаха на Цейлоне, – ламы Анагарики Говинды. Слова из его книги «Путь белых облаков» станут ответом на вопросы многих и, может быть, началом принятия Пути к запредельной мудрости Будды: «На стенах храма разворачивалась вся вселенная, и я жил посреди этой тысячеликой, наполненной всевозможными формами вселенной, погруженный в непрерывное созерцание, поглощенный бесконечным разнообразием впечатлений, не пытаясь определить значение всех этих символов, а принимая их, как путешественник воспринимает пейзажи чужой страны.

Если бы кто-нибудь объяснил мне детали фресок, я, наверное, занялся бы изучением иконографии и истории, и это интеллектуальное занятие лишило бы меня непосредственного восприятия образов.

Но это были не произведения развитой индивидуальной фантазии, а собрание видений целых поколений людей, воплощение их внутреннего опыта и духовной реальности, перед которыми интеллект бессилен. Понемногу эта реальность проникала в меня, накладываясь на мое понимание мира и мягко изменяя его.