Батареи Магнусхольма

Лабрюйер прочитал ноты, подивился сложности финала и, преисполнившись неожиданной радости запел – не во всю мощь глотки, а так, как поют в небольшом помещении, под дешевую гитару, для маленькой компании:

Звонче, жаворонка пенье!

Ярче, вешние цветы!

Сердце полно вдохновенья,

Небо полно красоты!

За окном была осень, промозглая балтийская осень, которая может затянуться и до середины января.

Разорвав тоски оковы,

Цепи пошлые разбив… —

радостно пел голос, а Лабрюйер не понимал: что еще за пошлые цепи?

Набегает жизни новой

Торжествующий прилив…

Вот прилив был – его высокая волна подхватила душу и вскинула ввысь – для последнего куплета.

И звучит свежо и юно

Новых сил могучий строй,

Как натянутые струны

Между небом и землей!

Пауза. Лабрюйер вспомнил эти струны – он их видел однажды, но не услышал их музыки, зато увидел архитектуру: небо опиралось на светлые тонкие столбы.

Как натянутые струны

Между небом и землей…

Получилось! Он ни в одной ноте даже на восьмушку тона не сфальшивил, он знал это, он рассмеялся он восторга.

Когда сорокалетний мужчина в три часа осенней ночи принимается петь незнакомые весенние романсы, похоже, пора записываться к доктору Каценеленбогену, который, говорят, учился к самого знаменитого Шарко и знает толк в безумствах.

Вдруг пришло спокойствие – которое приходит обычно к человеку, сделавшему то, что он обязан был сделать.

Лабрюйер задул свечу, лег и сразу же заснул.

Глава шестая

Утром Лабрюйер сам себя спросил: что это было такое? Но выслушать ответ не пожелал.

Придя в свое фотографическое заведение, Лабрюйер сказал Каролине:

– Я чувствую себя последним болваном.

Это относилось ко всему сразу – и к ночному концерту, и к странному положению сотрудника контрразведки, который не получает никаких приказаний. То-то, поди, смеется недруг Енисеев, проклятый Аякс Саламинский, когда ему рассказывают о нелепой службе Лабрюйера!

Каролина, складывавшая карточки стопками, подняла голову, взгляды встретились.

– Я тоже, – сказала она. – То есть не болваном – болванкой, болваншей… болванихой…

– Мы чего-то ждем?

– Нет. Уже дождались. Люди, с которыми придется иметь дело, уже в Риге. Но они осторожничают, прицепиться не к чему… Они еще только начали плести сеть…

– Понятно.

Взгляд у фотографессы был серьезный, даже печальный.