Курляндский бес

Решение было принято вечером и всех обрадовало, но в первом часу ночи внезапный северо-западный ветер, словно в насмешку, показал возможность быстро и без затруднений войти в Каттегат. До шести утра флейт прошел шестнадцать миль, и тут ему предстояло плясать сарабанду между известными всем лоцманам камнями Патер-Ностер и камнями Лангеброд.

Ветер стих и едва мог наполнять верхние паруса, флейт зыбью приближало к берегу. Небо снова покрылось облаками, шел сильный дождь, и страшные черные тучи поднимались от запада.

Капитан, ожидая шквала, расставил матросов по местам, а пассажиров предупредил об опасности. Танцовщиков и Палфейна приставили к якорям, хотя на якоря надежды было мало, – у самых камней, на глубине, в крепкий ветер и при большом волнении они недолго удержали бы флейт. Но обошлось. Флейт наконец вошел в пролив и взял курс на Эресунн.

Анриэтту опасность взволновала – да она еще и смотрела, как голые по пояс танцовщики под проливным дождем помогают матросам, как ловко карабкается по вантам, казалось бы, совсем к ним непривычный Длинный Ваппер.

Она откровенно следила за парнем, не спускала с него взгляда, и он в конце концов понял это, хотя и не сразу поверил собственным глазам.

– Ты твердо решилась? – спросила Дениза.

– Пусть это будет, и поскорее, – ответила подруга.

И это случилось – когда дождь стих, Дениза нарочно пошла к матросам с холщовыми полосами бинтовать чью-то ободранную о канаты руку. Она взяла с собой корзинку с двумя бутылками хорошего вина, с большим куском копченого мяса на закуску, и ходила в своем безупречно белом покрывале, угощая всех, кто трудился под дождем.

Речь матросов она понимала плохо, да и они не могли разобрать, что им толкует смуглая бегинка, однако кружка и ломоть мяса, насаженный на нож, заменяли им лексиконы. Что-то помог перетолмачить капитан Довсон, немного знающий по-французски и по-голландски.

Когда Дениза вернулась в каюту, Анриэтта была там одна, и на ее хмуром лице было написано черными, как вар для тирования такелажа, буквами: лучше бы я этого не делала…

Дениза села рядом с ней, обняла и поцеловала.

Ей было сейчас так же плохо, как любимой подруге, сестре – роднее настоящих сестер, единственному в мире существу, которое она могла назвать близким.

– Ты покрывало испачкала, – сказала Анриэтта.

– Когда будем в Митаве, устроим большую стирку. Давай я перестелю постель.

– Перестань мне все прощать! Я же знаю, что ты обо мне думаешь! – вдруг закричала Анриэтта.