Мистерия

С 1774 года город стал русским. По сравнению с таким богатым прошлым, переход Крымского полуострова от Украины к России – не самое драматичное событие, какое видела эта земля.

Лиза с Лёшей вышли к центральной площади: здесь была и пустая площадка с флагштоком, где в начале года подняли российский триколор, и небольшой сквер, и фонтан, и вечный огонь, и колонна с золотым грифоном – символом Керчи, и красные бордюры – визитная карточка города. От площади начиналась главная пешеходная улица, Ленина, вся тонущая в зелени.

Лет десять назад все деревья вырубили наголо – сколько люди возмущались! – и представьте, высаженные на их месте платаны выросли высокими, буйными, как сорняки. Быстро протянули кроны от дома к дому. Улицу Ленина снова укрыла тень.

На солнцепёке остались стоять только белый, массивный театр имени Пушкина и гимназия имени Короленко – здание из бурого в разводах камня с угловой башней. Говорят, если зимой, в дурную погоду, присесть на его припорошённое снегом крыльцо с двумя стражами-львами по бокам и забыться на несколько минут, нос защекочет от аромата горького миндаля.

Если прошлое ещё не выветрилось.

В годы войны, когда Керчь оказалась в оккупации, гимназию закрыли. Вскоре комендант города, немец, издал приказ о том, что занятия возобновятся, и потому всем ученикам надлежит явиться наутро. Многие родители, предчувствуя неладное, не пустили детей на уроки, но двести сорок пять школьников всё-таки пришли. Их повезли на прогулку за город, а когда автобусы вернулись, продрогшим детям выдали пирожки с кофе, от которого тонко пахло миндалём.

Синильная кислота быстро убила младшеньких. Тем, кто отказывался пить, комендант лично смазывал губы ваткой. Старшеклассников, на которых отрава не подействовала, на тех же автобусах отвезли в Багеров ров, уже не на экскурсию – на расстрел.

Когда родители пришли забрать детей после уроков, они застали лишь грузовики с телами.

Школьники лежали юные, от яда в их остановившейся крови скопился кислород, потому щёки были нежно-розовыми, будто у спящих.

И губы их ещё пахли горьким миндалём.

Историю о детях Лиза узнала от брата. Женя с необычным для мальчика десяти лет пылом интересовался краеведением. Он часто подлавливал её, начинал трещать в уши о всяческих легендах, археологических находках, тайнах. Лиза смиренно, обречённо слушала. Со стороны она, должно быть, выглядела скучающей, хотя, по правде говоря, Женины истории её задевали.