Горлица и лунь

Широкая постель Абукана – деревянный резной каркас, заваленный перинами и шкурами диких зверей, крохотный низкий столик, на поверхности которого остались следы ночного пиршества – кубки с недопитым вином и ломти недоеденной баранины – и два больших сундука, прятавших в недрах нарядную одежду хана, были в юрте единственной мебелью. Сам хозяин в тонкой шелковой рубахе еще нежился под беличьим одеялом, вспоминая, конечно, нежные руки Балендухт, а может быть, прелести других наложниц, живших в соседних юртах. Мимо него плыл легкий дым – Абукан любил восточные ароматы, и у постели его вечно ставилась курильница для благовоний из бронзы в виде толстого длинноногого дракона с задранной огромной головой и разинутой пастью.

Бортэ осторожно ступала по коврам. Вдруг она дернулась, наклонилась и подняла что-то.

– Сережка выпала, – ответила девушка на вопросительный взгляд брата, пряча в карман на боку крупную плоскую серьгу с круглым верхним и заостренным нижним концом – какие носили в Картли и Балендухт привезла с собой как любимые украшения и часть приданого.

– Редко заглядывает в юрту такое солнце, как ты, сестра, – приветствовал ее Абукан насмешливо.

– Встань и говори со мной как с равной тебе. Я не мальчишка Сартак, чтобы одни взгляды твои ловить, как пес хозяйскую подачку.

– Лучше ты сядь на подушки. Скоро прибудем туда, где по нескольку суток придется не вылезать из седла.

Бортэ наклонилась к брату так, что цепочки на груди зазвенели.

– Ничего не имеешь сказать мне?

– О чем толкуешь? – Абукан поежился.

– Твои люди мою рабыню Горинку зарубили ночью.

– Ай-яй-яй! Ворвались к тебе в юрту?

– Нет, – Бортэ видела, что он издевается.

– Правильно. Убили ее за пограничными кострами. Убежать хотела из лагеря нянька твоя. Видать, прямо в Сороцкие земли, к своим.

– Почему не поймали ее, не привели ко мне? Я сама как хозяйка наказать должна была со всей строгостью.

Абукан поднял чашу с недопитым вином и отхлебнул немного.

– Скоро, сестра, будет у тебя столько рабынь со светлыми косами, что устанешь всех наказывать.

А пока вернись в юрту и займись хоть рисованием, или чему тебя учило это старое пугало Донгмеи[6 - По-китайски «зимняя слива»]?

Лицо Бортэ посерело.

– Как смеешь ты, пес, говорить такое о дочери неба, царевне Хуа-го[7 - Прототип – Китай]?

– Как смеешь ты, девка, грубить мне? – Абукан рассердился.

– Моя мать Лан[8 - По-китайски «орхидея»] прибыла к отцу с караваном богатых даров и была ханшей.