Орлы Наполеона

И теперь, оплакивая повелителя, генерал чувствовал, что сходит с ума от разрывающего грудь чувства утраты. Казалось, вместе с императором он хоронит собственную жизнь. Если бы не документ, который ему передали час назад и чьи строчки плясали перед глазами, впору было бы застрелиться…

Но теперь всё изменилось.

Бертран, погружённый в тяжкие раздумья, с некоторым удивлением увидел, что лицо Гурго неожиданно исказило некое подобие улыбки. Вытянувшись в струну и отдав честь безмолвному императору, затянутый в синий мундир широкоплечий генерал безукоризненно, как на параде, развернулся на каблуках.

Расталкивая слуг и придворных, вышел из спальни с высоко поднятой головой.

Бертран обменялся с Монтолоном тревожными взглядами. Кажется, им одновременно пришла одна и та же мысль: как бы этот маниакально влюблённый в Наполеона человек не совершил какую-нибудь глупость. Порывистый, неуравновешенный, раздираемый отчаянием, сейчас он был способен на всё. Мог обагрить гроб императора собственной кровью, пустив пулю в лоб.

Мог ринуться сквозь бурю в дом губернатора Святой Елены Хадсона Лоу, чтобы свести счёты с главным ненавистником Наполеона. Да мало ли на что способен страдающий безумец…

Не сговариваясь, Бертран с Монтолоном тихонько покинули спальню.

Они нашли Гурго в пустой, слабо освещённой гостиной. Генерал стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Казалось, он любуется бушующей на дворе стихией. Подойдя к нему, Бертран положил руку на плечо и спросил участливо:

– Что с тобой, Гурго? Ты плачешь?

– Чёрта с два! – рявкнул тот, не оборачиваясь.

 – С чего ты взял?

– Мы все оплакиваем императора, – проникновенно пояснил Монтолон, поправляя кружевные манжеты.

– И всё-таки надо держаться, – подхватил Бертран. – Его уже не вернуть, увы…

Гурго резко повернулся к собеседникам.

– Не вернуть, – это правда, – сказал отрывисто. – Но можно…

Он замолчал.

– Что можно? – настороженно спросил Монтолон.

– А ты не догадываешься? – откликнулся генерал.

– Пока нет… Так что же?

– Отомстить! – отрезал Гурго.

Лицо его, освещённое неярким пламенем свечей, излучало силу и непреклонную решимость. Таким его ещё не видели. Монтолон с мимолётным изумлением подумал, что горе в одночасье изменило тщеславного и вздорного Гурго. Сейчас перед ним стоял человек, готовый не только говорить, но и действовать, – жёстко. А если понадобится, то и жестоко. И если это враг, то это очень опасный враг.

– Я не понял тебя, Гурго, – осторожно сказал Бертран.