Любовница Иуды

– А я–то думала, ты слуга Князя, – разочарованно протянула Марсальская.– Он бы тебя за такие проповеди…

Иуда взял её за еще не остывшие плечи и заглянул в самые зрачки: два осьминожка пугливо скорчились, закрывшись бледно-фиолетовыми выбросами.

– Не бабьего ума дело, кто кому служит. Не собирай горящие угли, ибо падут они на твою глупую голову. Поняла?

Марсальская в некотором замешательстве отошла к трюмо, трезубцем возвышавшемся возле зашторенного окна. Одним движением руки собрала волосы в пучок, прихватила их блестящей заколкой в форме золотого скорпиона и с ледяным прищуром принялась разглядывать себя в зеркале, сердито гримасничая.

Не оборачиваясь, лениво спросила:

– Нешто не дали тебе сверху немного чудодейственной силы? Исцелять, например? Убивать своих врагов на расстоянии?

– Я сам не захотел. Надеяться на свои силы интересней. Радоваться солнышку, птицам, женщинам. И все это как впервые, как в последний раз. А жить с небесной нагрузкой – скучно.

У меня было много конкурентов на эту командировку. Один ваш бывший поэт тоже просился. Кудрявый такой, его, кажется, звали Пушкин, вылитый бедуин из пустыни. Но в итоге никто не пожелал сойти на землю простым смертным и окончательно исчезнуть через сорок дней вместе с островитянами-грешниками. Потому и выбрали меня. Терять мне особенно нечего. А может, решили, что такому быстрее поверят. Ходили слухи, мол, менталитет у меня подходящий. А что это за штука и с чем её едят – никто не объяснил.

Рассказывая, Иуда поглядывал в окно сквозь узкую щель между тяжелыми камчатными гардинами, украшенными бахромой и фестонами. За окном царила беззвездная ночь. В антрацитовом небе желтел острый осколок луны – как отраженная в воде половинка серебряной монеты. Темень захламленного двора прорезал лезвием луч лунного света. По обе стороны выхребтили спины два тощих представителя кошачьего племени: один из них вспрыгнул прямо на спину другому, очевидно самке, подмял ту под себя, вцепившись зубами ей в холку, и принялся за исконное для всякого самца дело… Эта парочка так истошно визжала то ли от боли, то ли от наслаждения, что Иудино сердце зачастило от вожделения.

Он вспомнил, как в детстве их сосед Рувим, правоверный хасид-кицай, при виде подобной сценки в ужасе закрывал глаза, хватался за филактерию на лбу и, бормоча молитву, вслепую брел по двору, иногда разбивая ненароком голову о дерево или угол дома.