Любовница Иуды

Даже Великий Учитель…

– Он у меня вундеркинд, – опасливо поспешила перебить Марсальская. Она боялась, что сын сболтнет лишнее. – Сразу в пятый класс приняли. Но и там ему скучно.

Атаман глядел с откровенной неприязнью то на необыкновенного ребёнка, то на гостя.

– Это правда, насчет острова? Или неудачная шутка?

– Там не любят шутить. И обманывают тоже редко. А уж просто так вообще никого и никогда не посылают… Слишком большие расходы! – весело подытожил Иуда и поймал томный взгляд заскучавшей Марсальской.

– Не потому ли Машка сбежала? – задумчиво буркнул атаман. – Тоже ведь во сне бредила каким-то потопом. Ругала тебя Искариот: мол, надо сматываться, а то всех погубишь…

– Сбежала? Значит, её нет на острове? – Иуда с громким стуком поставил чашку на блюдце, едва не расколов его.

– Мои хлопцы весь город обшарили. Как в воду канула. Но воды она, понятно, тоже боится… Ладно, я опаздываю. Спасибочки.

Он грузно поднялся, нахлобучил на рыжеватую шевелюру красную фуражку с фасонистой тульей и зашуршал яловыми сапожками по сухому гравию.

Вскоре и мальчик поплелся во двор – его шажки были бесшумные, скользящие, будто передвигался он по тонкому льду. Иуда смотрел, как шевелятся острые лопатки мальчика под рубашкой, и проникался глухой тревогой… Уж не этот ли вундеркинд-затворник ночью разливался на разные лесные голоса?

Низкий грудной голос Марсальской вывел его из оцепенения:

– Неужели ты собираешься агитировать за всеобщее покаяние в этом костюме? Тебя примут за интеллигента-демократа и сразу прибьют.

А мне хочется ещё раз переспать с тобой. Я может, соскучилась по иностранцам!

В чулане она подыскала для Иуды подходящую одежонку среди всякого старья и велела переодеться. Затем принялась гримировать ему лицо. Спустя некоторое время, из круглого зеркальца на Иуду взглянул пожилой нищий-изгой в цыганской шляпе, вызывая не только сочувствие, но и брезгливость.

4. Александр Гайсин и Ирнег Тимс

С Иудой мы разминулись минут на пять.

Увидев нас, двух журналистов, явившихся в особняк в поисках самых свежих новостей, похмельных и запыхавшихся, Марсальская рассмеялась.

– То вы рано, то вы поздно. Где же ваш репортерский нюх?

– Неужто получилось? – ахнули мы.

– Да ещё как славно, – она, жмурясь от удовольствия, с хрустом потянулась в кресле.

Мы, разумеется, не поверили, но на всякий случай расстроились: такое важное для нас событие прозевали.