Циклотимия

Ясное дело, не в его правилах, пропитанных многолетними догмами, менять свое отношение к сионизму вообще, к стране победившего сионизма в особенности, и к сионисту, сидящему рядом, в частности!

Но какая выдержка! Сейчас ведь наши страны как бы дружат. Вроде бы. И на его лице я прочел борьбу миров, Уэллсовские страсти; правда, всего секунд за несколько эта судорога сошла с его лица и он, улыбнувшись, задышал свободно и легко.

– А давай за это дело тяпнем, – сказал он, – мы же с тобой еще раз, последний, встретились, когда через два года я удрал из этого Абакана к Чебакову в Желтые Воды, и он попросил меня, как старого твоего комсомольского товарища, уговорить тебя перебраться к нам, прихватив часть людей из твоего отдела! Помню, как высоко о тебе отзывался тогда Чебаков, как он рассказывал фантастические вещи о твоих успехах…Правда, ты почему-то не поехал к нам.

Я смотрел на этого человека, с которым жизнь меня сводила несколько раз; на человека, не сделавшего мне лично ничего плохого и, даже наоборот, на эту вдруг откуда-то взявшуюся суету в его движениях, на странные взгляды, которые он изредка бросал на меня, как будто видел впервые, и думал свою думу.

О том, что делает жизнь с нами, как она разбрасывает нас по разные стороны воображаемых барьеров, как ломает стереотипы, оставляя внутри нас странные ощущения иррациональности ее самой, этой нашей жизни.

Мы дернули пару рюмок за наше общее комсомольское прошлое, за здоровье, за благополучие и разошлись в разные стороны.

Милан – он большой. Там есть, куда разойтись двум людям с разными судьбами.

Здесь, как и во всех остальных рассказах этого цикла, ФИО изменены

Миша-Моше

С войны он вернулся офицером – старшим лейтенантом, хотя уходил рядовым. Толковым парнем был.

Вернулся не к жене, а к матери. Жена не дождалась. Год не получала писем, решила, что свободна и вышла замуж за соседа. Дочку-то воспитывать одной тяжело – говорила тем, кто осуждал.

Он переживал тяжко.

– Пока меня по госпиталям таскали, пока в себя приходил, она тут… – сказал и потом молча с помертвевшим лицом целый день лежал на кожаном диване, не сняв военную форму и сапоги.

– А чего же ты ни нам, ни ей не писал?

– Проверял я ее.

– А мне?

– А ты бы ей рассказала, что я жив!

Дочку жалел, но видеть бывшую свою не мог.

Пошел в военкомат и попросился снова в армию, в ту же часть.

В полку вдруг вспомнили после войны, что он еврей.