Демонология Сангомара. Удав и гадюка

 – Вицеллий посмотрел прямо перед собой на возвышающийся город, демонстрируя всем своим видом, что желает закончить разговор. – Пойдем, восемьсот сеттов сами себя не заберут. И дай мне письмо от Нактидия.

Юлиан передал послание, достав его из набедренной сумы.

– Получается, ваш сын был еще без имени, когда случился Гнилой суд?

– Да. В те годы было модно давать младенцам сначала временные имена в честь Праотцов, а уже через год – постоянные.

– Понятно. Но все-таки это все выглядит сомнительно.

– Никаких “но”! – поморщился Вицеллий.

 – Если с тобой что-нибудь случится, то твоя мать с меня снимет кожу. Я ответственен за тебя, поэтому не смей перечить.

– Вы забываетесь. Вы всего лишь мой учитель.

– Вот именно, я твой учитель. Вампир куда более мудрый, с ясным рассудком и большим опытом.

Затем старик взглянул мельком на Фийю, ненароком, словно ее и не было, и снова обратился к Юлиану:

– И своей рабыне скажи, пусть держит рот на замке.

– С Фийей я сам разберусь, учитель! – ответил граф с раздражением в голосе.

Вицеллий лишь пожал плечами да замедлил лошадь, натянув поводья. Когда тонкий и норовистый жеребец Юлиана энергичной рысью обошел кобылу Вицеллия, веномансер устало оглядел поля со снующими рабами и крестьянами. Затем прошелся тусклым взором по спинам Юлиана и айорки и вздохнул. Он поправил воротник, зябко поежился от свежего ветра, растеряв всякое высокомерие и спесивость в своем облике.

Пока граф не видел его, Вицеллий отдыхал, сгорбившись и нахохлившись в седле, одинокий и отрешенный.

Он ненадолго отвлекся от цели путешествия и вернулся воспоминаниями к своей Мариэльд, к своей голубоглазой и среброволосой Мари, ее взору, полному искренней любви и старой печали и… и этой проклятой ненавистной сущности! Вицеллий раздраженно дернулся от одной этой мысли, вцепился в переднюю луку скрюченными от злобы пальцами и прикрыл глаза. Он попытался унять клокочущие рыдания, которые подкатили к горлу тела, в котором находился демон. Но все было тщетно.

Виной всему был он. И каждый день демон с содроганием вспоминал, как Мари рыдала у него на руках, обливала горючими слезами его расписанный рубинами, сапфирами, алмазами и златом балахон. И он плакал вместе с ней, пока Мари не поднялась. Она, тонкая, как ледяной клинок, и гордая, как пламенный феникс, выпрямилась и произнесла тихим, но непоколебимым голосом страшные слова: “Пусть будет так. Значит, это угодно самой судьбе”.