Иночим великанов. Апокрифы Мирадении

– Я направлюсь в Лирру, – лаконично и обрывчито отстегнул виконт, чувствуя казуально проносящуюся дрожь у поджилок, от общей неловкости – допроса…

– Это твоя цель бытия, или если порыть, сыщется более неотложная причина? – уже более сердито отозвался тот под огни свечей, ощетинив грубые черты сведенного лица.

– Увы, мне невмочь, поведать вам паче. Государственная тайна, – глупо развел руками Джоаль в бордовых манжетах с желтой полосой тесьмы, как тут же на стол обрушалась ладонь Барона. От силы удара и грохота, встрепенувшаяся как игла Риба, оробев выронила меч, что звоном гарды отозвался на все пространство покоев.

– А я есмь кто, ежели не представитель государства?! – Джоаль думал устрашиться в сердцах пробасившему верзиле, но тут он как бойко протрезвел, и не от вина, которого он принял лишь пинту. Нет, он понял границу своей власти, и наконец помянул, как к нему относились в замке.

– Вы мой благоверный, безусловно часть государства. Но я племянник королевы, а не захудалый посол или мозгляк гонец.

Посему аль я говорю государственная тайна, следственно, она ей остаётся. Попрошу пристать конкретнее или я уйду. Напоминаю, у меня поручение короля, а не графа, или вздорной дочки барона, со страстным письмом полюбившемуся рыцарю.

Барон, несмотря на мгновение близкое к тому, чтобы сорваться с места и придушить виконта своими кряжестыми руками, быстро остыл, и даже прородился на язвительную улыбку.

– Хорошо стелешь, да ещё так помпезно. Вот токмо я все же тебя о кое-чем попрошу.

– Слушаю? – с мнительным репеем за заколовшую шею озадаченно произнес виконт, который от фраппирующей улыбки борона, растерял уверенность.

– Тут встала такая дилемма. Я нежданно-негаданно уразумел, что тебя никто здесь в глаза не кто не знает, а стало потвердеть твою августейшую особу, не может. Как ты намерен обосновать мне, что ты подлинный исполнитель воли короля? Вовсе не статус виконта меня гложет, это рефрен другого толка. Где шанс, что ты не шпик востока, кой прибыл сюда для диверсии?

Выслушав все вываленные на голову наветы, Джоаль было растерялся до потери краски холеных щек, роняя усы к побородку, но тут же собрался, и уколом в память изыскал нить о самом дорогом, что у него обретается, и что он хранил у сердца.

Робко доставая свиток пергаментной бумаги, он вмиг неприятно обескуражил барона, который тут же ухватился за уложенные волосы, что растрепались ворсом при касании.