Долгий путь в никуда

Андрюша наловил с дюжину жуков короедов, мокриц (я таких больших у себя и в деревне не видел), каких-то адских и опасных с виду сороконожек с раздвоенным жалом на конце (не знаю, не знаю, но по мне они выглядели, как безумно жуткие – ядовитые). Сложил насекомых в картонную коробку из-под соды (такая бело-красная, советский бренд) и с видом усталого от жизни знатока потопал к кострищу, ограниченному брёвнами. Я за ним. Пока шли, перемолвились несколькими странными какими-то словами, перебросились парой нелепых психоделических фраз, которые я не запомнил, уж очень мне хотелось узнать, что будет дальше.

Но эти слова и фразы, отделённые друг от друга, кажущиеся бессмысленными, существующие сами по себе, отдельно от ртов их произносивших, настраивали на определённый лад. А дальше был костёр. Он, то есть Андрюша, быренько натаскал сухих палок, подложил газетки и, воспользовавшись любезно мною предложенными спичками из большого хозяйственного коробка, запалил огонь.

Коробок я отложил подальше от огня, а сам присел на корточки перед проснувшимся рыжим проказником костерком, костерочечком, костеророчечком. Смотря в его переменчивые горячие очи, меня с новой силой захлестнула ностальгия по дням прошедшего лета, моего последнего лета в доме бабушки. Живой бабушки. Стало грустно. Не тоскливо, тоска отпустила, ушла, затаилась, поменялась местами на часах с грустью. Эти два чувства на первый взгляд похожи, но для меня эта два разных полюса, на одном из которых сидит колючая депрессия, а на другом устроилось светлое, щемящее радостью чувство от того, что это с тобой (ТОБОЙ! Именно с тобой!) было и прошло.

Но осталось, сохранилось, где-то там в тайной комнате, от которой и ключ вскоре потеряется.

Розовощёкий Андрюша моими сантиментами не страдал (никакими он не страдал): дождавшись, когда огонь наберёт силу, он на него сверху положил ржавый лист кровельного железа. Достал пачку с узниками насекомыми и, хрюкнув, заглатывая излишки выделившихся, на фоне снижающейся с приходом сумерек температуры, соплей, буднично, совсем без эмоций, сказал:

– Смотри.

Жучиный концлагерь начинается.

Блин, как будто должен подняться занавес и по сцене забегать клоуны. Ан нет. Всё оказалось просто и, увы, неромантично. Андрюша брал из пачки перебирающих лапками жуков и бросал на раскалившийся, пованивающий печёным навозом, железный лист.