Кваки против слепой старухи

Не от блеска монет и не от приветственных криков орды и женских стонов, нет, они искали вкус человеческой крови, и наслаждались им пока могли. Вот вам и народ – светлый и мудрый. Правда, это скорее нелюди, чем люди, а то, что по крови они русские, так что ж, как мне говорили: «Не так важно быть русским по крови, как по духу». Сейчас я проверю, какой у меня дух. Осталось ли что-то от прежнего меня, кроме соплей.

– Попался, сволочь, – сказал бандит бригадир. – Страшно умирать на коленях?

– Ты мародёр, а я солдат, нам не о чем с тобой говорить.

Делай то, что должен, и что так хочешь.

– Ух ты! Смелый какой. Думаешь, я тебя просто пристрелю, нет, сапог, ты у меня запоешь! Ты у меня, дерьмо, целую арию исполнишь. – Резко сблизившись, Леонов ударил тыльной стороной ладони полковника по губам. – Давай ребята, пощекочем полковника.

С Мирона Григорьевича сняли живьём кожу. Он не кричал и не вопил, а только громко стонал сквозь крепко стиснутые зубы. Так что ожидаемой Леоновым арии бандиты так и не услышали.

К концу экзекуции мой разум помутился, он просто был не способен в его нынешнем ослабленном состояние переварить такое кровавое зрелище мук знакомого мне, сильного и благородного человека. Поэтому я точно не помню, когда он умер. Мне кажется, но я совсем не уверен, Мирон Григорьевич перестал подавать последние признаки жизни, когда, стягивая с него скользкий от крови чулок кожи, палачи дотянули его ему до плеч. Пускай тот бог, в которого ты верил, заберёт тебя к себе в рай. А этих сук, что тебя замучили, пускай он не наказывает: я их сам всех найду и уничтожу, сотру с лица земли эту погонь, как стирают плесень со стен старого дома, вырежу, выжгу, развею по ветру.

Анклав бандиты покинули не сразу. Они ещё два дня гудели, праздновали резню, пили, жрали и издевались над раненными и стариками, кому не посчастливилось умереть в день погрома. Я с ужасом думал о судьбе Лили, но я ничем не мог ей сейчас помочь, разве что надеяться и верить, что она спаслась, выжила, а если нет, то отомстить.

Все эти два дня я не спал, я грезил наяву. Меня лихорадило, поднялась температура, и я прибывал на границе муторного сознания с тяжелым кошмаром.

Я остался в бункере совершенно один, если не считать вездесущих крыс – я имею в виду обычных грызунов, а не их потусторонних родственников веррата. Мародёры ушли. Они даже трупы не удосужились убрать. Жрали и пили, а мертвецы лежали по углам, разлагались, молча их осуждая. Хоронить я никого не стал. Лилии я тоже не нашёл.