Сбитые кулаки

– Еее я? Сё со ой? – что означало – «Где я? Что со мной?»

– Чудо, что ты вообще очнулся. Знаешь, тебя трубой, залитой свинцом, по затылку шарахнули. Расплодилось у нас в стране подонков, ничего не поделаешь. Куда мы катимся? Перелом основания черепа, понимаешь. При такой травме выживает один из ста. Счастливый случай («Может быть, счастливый. Сейчас всё решится», – подумал врач).

– Ава я ооой очу. – «Мама я домой хочу».

– М-да. Какая же я тебе мама. Бедный, – разочарованно промямлил энтузиаст от медицины.

Он ожидал ещё одного чуда. Потратил столько времени и вот тебе на. Результат -хуже некуда.

– Бука, о мне пихоил бука. Я омой очу, – и внезапно вполне явственно добавил: – Весна. – А, потом снова зашамкал: – Иушки дай, ай, ай. Мнеееее. А аа, аааааа!

Врач дотронулся до лба пострадавшего, проверил температуру, бесцеремонно оттянул пальцем в низ нижнее веко. Пациент сразу заплакал сильнее – захныкал, как маленький. Всё ещё принимая своего лечащего врача за маму, запричитал – "Ава, не адо.

Ет, ет". Доктор, записал что-то на бланк, закреплённый на планшете и, повесив его в ногах на спинку кровати, заметно приуныв, задумчиво пробурчал себе под нос.

– Такие повреждения не проходят без последствий. Жаль. Молодой мальчик, а теперь на всю жизнь слабоумным останется. Дурачок слюнявый, какая обуза для матери. (А про себя подумал – "Лучше бы его убили".)

Мораль – даже самой большой горилле в лесу не помогут никакие сбитые в кровавые мозоли кулаки, когда охотник хорошенько её приласкает дубиной по кумполу.

Оранжевое Людоедо

Заброшенное здание закрытого пять лет назад НИИ по изучению высшей нервной деятельности окружал забор из унылых бетонных плит, изъеденных кариесом дождей, стужи ветра. Ещё недавно, чтобы до института добраться из города, следовало тридцать минут трястись на автобусе, а затем – идти ещё пятнадцать минут переть по грунтовой дороге. Теперь же в пятистах метрах от него построили новый микрорайон и доступ любопытствующим стал открыт.

Смотреть особо там было не на что: трёхэтажный, с обваливающейся штукатуркой, с глубокими царапинами, казалось, нанесёнными какими-то неизвестными чудищами, серый особняк, постройки начала двадцатого века, с густо заросшими решётками оконными проёмами. Дополняли картину общей заброшенности заложенные кирпичами двери и двор, заваленный гнилыми перьями мелкого мусора – вот, пожалуй, и всё – ничего примечательного.