Старфол

Настроение у него было паршивое ещё и потому, что ему впервые в жизни, сегодня ночью приснился до такой степени скверный сон. В этом сне он, ещё совсем молодой, шёл около высокой кирпичной стены ржавого цвета, отдалённо похожей на кремлёвскую. Вокруг него были расположены какие-то будки или скорее даже полубудки. У некоторых была закрыта только верхняя часть, как у старых таксофонов. И проходя мимо них, он с неприятным ощущением желудочного страха видел покойников. Они стояли во весь рост и своими мутными бельмами в упор пялились на него.

Некоторые из них что-то смутно бормотали и стонали. Было ясно, что им очень одиноко и холодно. И им, вот действительно ужас то, очень хочется, чтобы он вошёл к ним в будку.

Серая безнадёжность раннего вечера окутывала всё вокруг. Так он и шёл мимо этих коробок-домов бывших людей, пока не подошёл к четырёхэтажному зданию, построенному из того же ржавого кирпича. Он зашел по ступеням и открыл тяжёлые деревянные двери коричнево-гнилого цвета, и оказался у ещё одних таких же дверей с грязными окнами.

Открыл и их. За ними его ждал тёмный небольшой зал, затем коридор. По правой стороне коридора он видел белые двери: они все были закрыты. Он поднялся на второй этаж. Там двери были открыты и у некоторых из них тоже стояли покойники, но уже, почему-то, в больничных халатах. Они тянули к нему руки, призывно манили и приглашали зайти в гости. У одной из этих дверей он с удивлением обнаружил свою, умершую восемь лет назад, мать. Она его тоже заметила, и было видно, как она вся вытянулась и стала с непередаваемой тоской звать его по имени. Он подошёл к ней, она нежно взяла его за руку и провела в палату. В палате стояло шесть коек, на них на всех сидели мёртвые женщины. Мать усадила его на свою кровать, не выпуская его руку, и стала говорить о том, как она его ждала, при этом жалостливо спрашивала: почему он, всё-таки, так долго не приходил. И он почувствовал, как его затягивает что-то тягучее, беспросветное и ему уже никогда не выйти из этой палаты. И чем больше он там оставался, тем у него становилось меньше шансов выбраться. Радов стал бороться. Твёрдо, и вместе с тем нежно, сказал – "Мама, прости", – и тут же услышал голос, живой голос своей жены. Она стояла на пороге ещё более испуганная, чем он. Одновременно требовательным и дрожащим голосом говорила, что он должен немедленно выйти из палаты, а иначе будет поздно.