Колея к ржавому солнцу

У каждого студента-первачка теперь по машине…

Внезапно поняв, что Артемьев хорошо поддал до его прихода, Троцкий опрокинул внутрь себя содержимое рюмки, почувствовал, как алкоголь растекается по языку, дразня необычным вкусом рецепторы, а затем проваливается в пустой желудок. Сразу вспомнилось, как точно так же пил этот напиток в пропахшей пивом рякяля в Хаканиеми. Только компания тогда была другая.

Тут будто кто-то уловил его мысли и зарядил мелодию, которую он не слышал вот уже пару месяцев, но все равно узнал с первых нот сыгранного на ксилофоне проигрыша.

Еще недавно он почти не разбирался в такой музыке, а теперь – пожалуйста. «Jaga Jazzist» – солнечный сплав джаза и электроники, звучащий так бодро и энергично, как мог бы звучать витамин С теплым майским днем. Но Троцкого музыка скандинавских джазменов-экспериментаторов телепортировала в другое время. В прошлогоднюю осень.

Лучшие дни в его жизни, которые, как часто бывает, сменились самыми плохими.

Он махнул Артемьеву, чтобы тот наливал, и прошел в туалет, где не было слышно музыку жизнелюбивых норвежцев. Заперся в кабинке и постоял, ухватившись рукой за стену, стараясь отогнать разрушительные воспоминания. Если им поддаться, запланированной «соточкой» обойтись не получится.

Выждав несколько минут, чтобы композиция наверняка кончилась, вернулся в бар, к Олегычу и налитым рюмкам.

– И где ты ходишь? У тебя трубка звонила.

Присаживаясь, Троцкий достал из кармана куртки мобильник.

Что это? Финал «Битвы экстрасенсов»? Телепатия? Совпадение?

Пропущенный звонок был от нее.

Сколько времени они не общались? И вдруг Инга звонит ему прямо сейчас, когда он про нее вспомнил. Мысль и вправду материальна?

Не зная, как поступить, Троцкий повертел телефон в руке. В «Копах» вдруг стало душно и тесно, будто бар уменьшился в размерах. Молча прихлопнув свою рюмку, спросил у барменши:

– Люся, сколько с меня?

Расплатился, оставив немного чаевых.

– Уже пошел? – спросил пожилой опер. – Я думал, повторим.

– Олегыч, извини, пора мне…

Он хотел придумать причину своего бегства, но Артемьева это не интересовало. Он устало уронил взгляд на дно рюмки и так и просидел, пока Троцкий одевался.

– Бывай, Олегыч, – тронул его Костас за плечо и кивнул барменше.

Промозглая улица обрадовалась еще одной жертве, которой можно швырнуть в лицо ледяной моросью.