Адамантовый Ирмос, или Хроники онгона

Никита с нетерпением дёрнул за ключ, готовый уже пойти и взять в помощь какую-нибудь стамеску, если не топор. Но тут замочек почти послушно щёлкнул и открылся, обнажая полость заднего ящика. Темень вывалилась оттуда, как пьяный матрос с клотика.

Ладонь, машинально нырнувшая внутрь ящика, наткнулась на труху. Запахло палёным. Никита вытащил руку: в горсти была зажата жмень пепла. Рукопись! Лялька?! Нет, что-то не то. У неё нет ключей от секретера и про рукопись только что не говорила бы, если б сожгла. Тогда как? Почему?

– Кто сказал, что рукописи не горят? – отчётливо прозвучал в темноте чей-то скрипучий голос.

– Что это?! Кто это?! Что за чертовщина? Господи, помилуй! – Никита даже перекрестился, как это всегда делала бабушка, но голос из Зазеркалья больше не раздавался. Ночь тянула свою неспешную тоскливую лямку.

– Удельная, – картаво захрипел динамик в вагоне электрички. – Следующая станция – Выхино.

Когда-то она была «Ждановской». Некоторые местные до сих пор не отвыкли от старого названия.

Особенно после убийства на «Ждановской», когда менты замочили подвыпившего гэбэшника. Какой-то шустрый режиссёр под шумок фильм одноимённый протолкнул. А сейчас, много ли изменилось? Только вывески, только реклама: на улицах, на станциях, на Кремле. Что может измениться в государстве, где ворьё хозяйничает? Рыба всегда с головы гниёт – недаром испокон веков эта пословица по Руси ходит. Никите вспомнилось, как он откликнулся на праздник шестидесятипятилетия Победы в Великой Отечественной войне:

Опять холодная война!

Ей никогда не стать горячей,

страна в болото сметена,

и подготовлена для сдачи.

Но ни снарядов, ни фронтов

мы в этот раз не испытали.

Под равнодушие ментов

Россию Западу продали.

За что же дед мой воевал?!

За что отец ходил в атаку?!

Никто из предков не жевал

американских булок с маком.

Они вставали за страну!

Они сражались за Рассею!..

Американских денег кнут

всё наше мужество развеял.

Жидо-масонское ворьё

ликует нынче в Москвабаде.

Мы превращаемся в гнильё…

Спаси нас, Боже, Христа ради…

Вспомнилось. Никита не то, чтобы цитировал исключительно себя, но нынешнее его состояние оставляло желать лучшего: ни с того, ни с сего удрал с дачи в Москву среди ночи, не говоря Ляльке ни слова про обнаруженную сгоревшую рукопись. А ведь понимал – волноваться будет, на то она и жена. Но всякие воспоминания и откуда-то выползшая жалость к себе-любимому перевесила. Глупо? Да, конечно.