Заблудшие

Кабарги струю сдаю – изрядный выигрыш имею… Щас тебя отведу и на хужир солёный пойду, изюбря караулить.

– Без ружья караулить будешь?

– Домой ко мне идём. В юрте возьму.

– Меня отец Зосима к тебе в гости снарядил?

– Сначала домой. Ночевать будем, а утром выше пойдём – туда, где хубшэ тайга.

– А там что? Дерева считать?

– Увидишь.

«Не говорит, сволочь», – ругнулся Никита про себя.

Хубшэ тайга – так буряты называли дремучий высокогорный лес. За ним уже начиналась горная тундра, полная трав, а после – только каменные, лишенные растительности склоны, на которых и барабанную палочку выстрогать не из чего.

В таёжных дебрях, где господствовали свои законы, Никита бывал очень редко – всего несколько раз – и без поддержки опытного человека вряд ли бы выжил. Далековато его Зосима отправил.

В трёх верстах от Нило-Столбенской церкви тропа резко пошла вверх, и они поднялись на Холмо-Ула – тот самый холм, на который, по поверьям, снизошёл с неба Хан Шаргай-нойон. Это его соловый конь разрыхлил копытом склон, отчего здесь и появился белый песок, обладающий великой силой.

Бурятские воины приезжали сюда молиться и наполнять песком мешочки-обереги.

Забравшись на холм, Никита остановился. Деревья в окружении пестрели разноцветными лентами. А между лент, на тонких верёвках из конского волоса свисали лопаточные кости овец. Некоторые кости побелели от времени, на них явственно проступали незнакомые письмена. Никита перекрестился. Он всегда обходил стороной это место и только сегодня, увлёкшись думами, впервые поднялся сюда вслед за бурятом.

Ленты колыхались, хотя никакого ветра, даже самого слабого, не ощущалось. Овечьи лопатки вертелись, подставляя взгляду то одну, то другую сторону, будто обязывая прочесть все письмена от и до.

– Куда далее-то? – спросил Никита шёпотом. – Пошли уже, от греха подальше.

Бурят ощерил прокуренный рот.

– Ко мне в улус идём. Я ведь говорил.

– Ну так пошли!

Миновав жуткий холм, они двинулись через заросли. Никита обратил внимание, что привычные лесные звуки стихли.

Дятлы, до этого бодро долбившие стволы, как по команде смолкли, и даже насекомые не жужжали возле уха. Жизнь замирала, уступая место каким-то другим силам.

Вскоре появился улус, состоящий из десятка юрт, между которых сновала шайка улыбчивых собак. Батоха что-то крикнул по-своему. В одной из юрт отворилась дверь, и наружу высунулось плоское как сковорода лицо.

– Жена моя, – с достоинством пояснил бурят.