Влюбиться до чёртиков

Народ сделал вывод: насильно мил не будешь! Горе ждёт эту семью; ей и двадцати нет, а ему за шестьдесят. Куда это годится!

Но народ есть народ; побурчал, почесал языки и успокоился.

Скоро пошли слухи, что избивает старый муж девку.

– Гуляет она! – кричал пьяный Никифор, поколачивая Людмилу.

А потом и на самом деле её стали видеть с неким молодым красивым человеком богатырского вида.

– Как Дьявол, красив! – говорили местные бабы, видевшие их вместе. Хтя кто из них мог знать, как выглядит Дьявол.

Люди понимали Людмилу и жалели. Конечно, кто знает, кем был тот парень, откуда, из соседней деревни или из города? Но всё зашло, видимо, далеко. Прихожане стали часто слышать скандалы во дворе, то в трапезной. Отец Никифор редко вёл службу, больше злоупотреблял алкоголем, гонял своих холопов, чтобы те сопровождали каждый шаг Людмилы и докладывали.

– А если столкнётесь с полюбовником, убить того без жалости! -Кричал он в сердцах.

Вместе любящих не заставали. А как Людмила забрюхатила и резко обозначился живот, её закрыли под замок в сенях и строго сторожили.

– Всё же, кто возлюбленный Людмилы? – задавались вопросами крестьяне, погружая шушуканьем деревушку в мистический трепет.

– Злые силы! От Сатаны плод носит! – добавлял в пьяном угаре отец Никифор.

Как бы не шептали языки, коих полно в каждой деревне, что бы не придумывали, но более в деревне никто не видел Людмилу.

Слухи стали затихать, прихожане все меньше и меньше посещали службы. Проходя мимо церкви, торопились, крестились.

Ранней осенью у Людмилы отошли воды. Повитухи в бане принимали роды. Хлопчики недоверчиво наблюдали за чёрным проёмом двери в сенях, а отец Никифор нервно расхаживал по двору с красной, с ещё более раздавшейся от пьянок рожей, не переставая отрыгивать и сплёвывать, кряхтел и ругался.

Ночь выдалась как никогда светлой, луна не по времени года была яркой, отчего видимость была хорошей, что днём.

Вдруг в один голос залаяли собаки, загоготали птицы, даже из деревни на окраину доносился безудержный лай. В бане громко от боли закричала роженица. Она долго не могла разродиться. Страшно было её слушать. Тут она затихла, и закричало дитя, но странным голосом, не человеческим, почти поросячьим визгом.

Загремела в бане посуда, следом выбежали повитухи, крича во всё горло от ужаса.