Угарит

Училась понемногу и финикийскому языку, который тут понимали все, а многие на нем сносно говорили: открылись у нее, не без моей помощи, лингвистические способности. Через месяц вполне могла объясниться на простые бытовые темы.

Я, впрочем, тоже потихоньку овладевал местным клинописным алфавитом. Мог бы я, конечно, научить их нормальному ивритскому письму, но зачем? До того вида, в котором оно существует в нашем времени, тут еще оставались века и века, и опережать события, вводя какую-то новую письменность, мне не хотелось.

Письмо – это не приемы рукопашной и не цацки, оно уже на историю мира влияет серьезно. Вернемся в наше время, а там у всех другой алфавит – каково?

Через месяц настала-таки жатва пшеницы, и воинские упражнения прекратились: народ был в поле практически поголовно. Я тоже принял участие в уборке урожая – ну не дома же было сидеть! Работа казалась сперва не такой уж и трудной: хватаешь несколько стеблей пшеницы, срезаешь их деревянным серпом с кусочками острой кости вместо лезвия (мне, впрочем, дали почетный переходящий серп с железными пластинками), потом перевязываешь сноп, кидаешь на землю, и все это аккуратно, чтобы не просыпалось зерно…

В общем, местные жители быстро поняли, что на горе Цафон булки растут на деревьях, и такой простейшей вещи, как жатве, небожители не обучены.

И во избежание дурных предзнаменований отправили неумелого жнеца куда подальше, в деревню. А сами занялись обмолотом: гоняли по рассыпанной на току пшенице ослика с привязанной к нему доской, на нижней стороне которой были острые камни, а на верхней стоял для тяжести мальчишка. А потом на вечернем ветре провеивали вилами получившуюся массу, чтобы легкая мякина улетела прочь, а тяжелое зерно упало на землю. Наконец, просеивали зерна через сито, чтобы отделить камешки, и засыпали их в глиняные зернохранилища примерно в человеческий рост.

Я, было, хотел использовать свободное время для кузнечных упражнений, может быть, с проволокой поэкспериментировать, но потом рассудил, что результат по первости будет настолько же неприглядным, как и первый сноп, так что негоже мне так низко ронять свой цафонский авторитет.

Но жатва длилась всего несколько дней, и в последний день за праздничным ужином в честь окончания жатвы, как раз после жертвоприношения неназываемой богине земли (от которого я предпочел уклониться как от явного язычества) Ибирану сказал мне, что теперь настала пора идти воевать с соседним селением.