Волк среди теней

Ваш бог не осыпает вас дарами, не правда ли? Вы еще не поняли, мистер Шэнноу, что молитесь мертвому божеству? Что вопреки всей его пропаганде и жуткой книжонке он побежден?

Шэнноу поднял голову, и их глаза встретились.

– Ты глупец, Аваддон, и я не стану вступать с тобой в споры. Ты не ошибся: мне больно, что Донна так быстро меня забыла. И все-таки я желаю ей только счастья, и если она обрела его с Гриффином, да будет так!

– Счастье? – язвительно переспросил Аваддон. – Я намерен убить ее вместе с нерожденным ребенком.

Через два месяца она станет жертвой на моем алтаре. Ее кровь омоет Сипстрасси. Ну, как это тебе, Взыскующий Иерусалима?

– Я уже сказал – ты глупец, Аваддон. Погляди мне в глаза и прочти в них правду. Посылай своих зелотов, посылай своих демонов, пошли своего Бога – они ничем тебе не помогут, потому что я доберусь до тебя.

– Пустые слова! – сказал Аваддон, но улыбка исчезла с его губ. – Приди ко мне, и побыстрее!

– Можешь не сомневаться, – заверил его Шэнноу.

Шэнноу вновь проснулся, и на этот раз – у костра возле ручейка.

Костер уже догорел, Бетик и Села по-прежнему мирно спали. И только тускло багровела зола. Шэнноу встал, наложил хвороста на золу и раздул огонь. Он сидел, уставившись в пламя, и видел только Донну.

Аваддон, вне всяких сомнений, был сама гнусность, но Шэнноу знал, что про Донну Тейбард и Кона Гриффина он сказал правду. Хотя и недооценил способность Иерусалимца переносить боль. Его любовь к Донне была слишком счастливой, слишком радостной.

Ничто прежде не доставалось ему так легко и просто. Другие люди гребли радость, будто самородки неисчерпаемой золотой россыпи, их жизни были полны улыбок и беззаботного счастья. Шэнноу, не разгибаясь, промывал речную гальку, и в его сите оседали лишь крупицы золота, которые тут же исчезали.

Тем не менее в нем шла отчаянная борьба. Что-то в нем рвалось помчаться к ней, убить Гриффина и взять ее силой. Еще более черным было желание поскакать навстречу исчадиям с пистолетами в руках и погибнуть в яростном бою.

Небо посветлело, с деревьев полились птичьи трели. Бетик заворочался, но не открыл глаза. Шэнноу встал и поднялся по крутому склону, чтобы оглядеть северные горы, которые заметно приблизились. Зазубренные, высокие, уходящие вершинами в облака, будто столпы, поддерживающие небосвод.

Шэнноу не смог бы привыкнуть к мирной жизни земледельца, пока его продолжали манить высокие горы, пока его сердце властно влек Иерусалим.