Серебряные осколки

Если она и была на кого-то зла, то только на себя – за неловкость и глупый страх перед животным.

– Знаешь, я… написал для тебя кое-что, – выдавил Теодор, отчаянно краснея. – Бабуля Мисси говорит, что те, кто любит книги, не должны писать свои собственные, но… это ведь не совсем книга? Так, глупость… Набросал за пару минут…

– Ну же, не томи! – припечатала Уинифред. – Показывай!

Дарлинг, пряча глаза, протянул ей сложенный втрое лист бумаги, сквозь которую просвечивали чернила.

– Я прочел сотни книг, но ни в одной из них не нашел слов, которые говорили бы о моих чувствах, – сказал он.

Уинифред развернула замусоленный лист. Это было стихотворение, написанное вычурным, с завитушками почерком Теодора. Чистовик – ни единой помарки. Названия не было, но сбоку красовалась приписка «Уинифред». Она почувствовала, как перехватывает дыхание от накатившей нежности, и опустила глаза на первую строчку.

Луна, что видит день,

Тем краше ночью.

Ей Открыты тайны и подвластна тьма.

Так и твои прелестные черты!

В лице хотя б и сумрак, ты

Сиянием полна.

Чем заслужил и как могу

Смотреть в оконные картины?

Луна иль ты?

Я не усну.

Любуюсь ликом ослепительным

и милым

В нем вижу я прелестные черты

Богини наяву.

Упасть боюсь, парю насилу.

Ослепнуть – страх, но не смотреть,

на милость, как, скажи,

В глаза – полны огней?

И пусть на крылах ночи смерть,

Но даже звезды будут петь

Любви моей.

Стихотворение было слишком слащавым на ее вкус, но это совершенно не имело значения, ведь его написал Теодор, и написал для нее. Тронутая, Уинифред подняла от листка голову, чтобы поблагодарить его, и обнаружила, что он не отрывает от нее взгляд. Выражение его лица было странным – одновременно бесконечно взволнованным и бесконечно радостным.

Заглядевшись, она не сразу заметила, что Теодор держит в пальцах раскрытую коробочку из черного бархата. В ее углублении поблескивало синими камнями кольцо.

– Пожалуйста, выходи за меня, – просто сказал он.

У Уинифред закружилась голова, как если бы она резко поднялась с постели. Он сошел с ума? Или же это глупая шутка?

– Ты делаешь мне… предложение? Мне?

Слова застряли в горле, голос стал хриплым и жалким.

– Кому же еще! – рассмеялся Теодор. – Вообще-то ты любовь всей моей жизни.

Его черные глаза Уинифред в этот момент хотелось назвать лучистыми – так они сияли.

– Я знаю.