Небо на троих… и два дракона в подарок!

– О-о, – довольно протянул драгх, мгновенно переключившийся с угроз в адрес герцога на свою новую игрушку. – У кого-то здесь целый потоп. Птичка хочет, чтобы ей пощипали крылышки?

Мы ненавидим, когда нас называют птичками. Птичками, пташками, пичужками… Наша истинная, огненная ипостась безвозвратно утрачена. Из-за них! Из-за проклятых драгхов! Как смеют они напоминать об этом?!

Я должна была как-то осадить высшего, сказать, что со мной так нельзя, что не позволю унижать себя. Не позволю…

Я даже рот открыла, готовая всё ему высказать, но палец драгха вдруг сдвинул мокрую полоску трусиков в сторону и скользнул между влажных складочек, безошибочно нащупав настолько чувствительное местечко, о существовании которого (ещё и в таком месте!) я даже не догадывалась.

В тот же миг Даур сунул средний палец мне в рот и принялся гладить им язык, в том же ритме, что и второй близнец, чья рука находилась у меня между ног. Тело тут же прошило едва ощутимыми, сладкими разрядами.

Беспомощно втянув воздух, я выгнулась, а пальцы на ногах сами собой поджались. Захотелось вдруг развести бёдра пошире, но сидящие по сторонам драгхи мешали сделать это и потому я что-то беспомощно промычала, невольно обхватывая палец Даура у себя во рту губами.

В ответ Даур шумно выдохнул и ущипнул за сосок так, что я вскрикнула, а из глаз брызнули слёзы. Больше от неожиданности, чем от боли, но Даур Адингтон и не думал обращать на мои вопли внимания. Оставив в покое мой рот, он тут же оказался на полу, сидя на одном колене и с интересом заглядывая между моих бесстыдно разведённых ног.

Сдавленно застонав, он одним рывком задрал подол платья ещё выше, чуть ли не на голову, не отрывая пристального и жадного взгляда от открывшейся ему развратной картины. Какое-то время он ничего не делал, просто смотрел, как Арнэй ласкает меня между ног непристойным и бесстыжим образом…

Всё моё существо охватил стыд такой силы, что, казалось, я вот-вот сгорю заживо.

Горячие губы Даура Адингтона припали к моему колену, и сжигающий изнутри стыд каким-то волшебным образом трансформировался в огненную, омывающую изнутри, волну желания.

Происходящее было настолько бесстыдным, настолько развратным, не умещающимся ни в одну в привычную картину мира – невозможным ни для юной баронессы, ни для дочери вождя племени Рамаян, что я окончательно оставила попытки контроля и перестала воспринимать это, как реальность.