Герцог Чёрная Роза (I)

Да, Элиза была права – но лишь наполовину! Упавшее обручальное кольцо было плохой приметой – но только для жениха, оставшегося без законной брачной ночи; а невеста – невеста была готова петь от счастья: он уезжал! Похоже, надолго, а, может быть, и навсегда!

Девочка следила за быстрыми сборами герцога в дорогу сияющими из-под вуали глазами. Только бы ничем не выдать свою радость!..

«Теперь надо незаметно исчезнуть из капеллы, – подумала она, когда Черная Роза, поцеловав ей руку, направился к выходу, – снять платье – и всё будет закончено.

И она стала потихоньку, делая маленькие шажки, продвигаться к двери часовни.

Но, когда Дом уже была готова, подобрав юбку и длинный шлейф, броситься наутёк, сзади раздался голос, показавшийся бедной девочке ударом грома:

– Мари-Доминик!

Это был голос священника. Уж не ослышалась ли она?.. Дом замерла; но тут же вспомнила о своей роли, вспомнила, что она – не Доминик, а Флоранс. Не оборачиваться… Не выдать себя ничем….

Она втянула голову в плечи и подхватила шлейф, чтобы бежать. Но голос сзади повторил, уже громче и жестче:

– Мари-Доминик! Остановись!

Дом медленно повернулась. Ноги вдруг стали ватными. Все стоявшие в часовне смотрели на неё. Отец, сестры, граф де Брие, Жан-Жак, Жерар, Пьер, Филипп, Бастьен, Ришар… В их взглядах было недоумение. И только Элиза, схватившись за сердце, в ужасе глядела то на разгневанного отца Игнасио, то на несчастную Дом.

– Святой отец, – произнес граф де Руссильон, – к кому вы обращаетесь?

– К невесте, мессир граф!

– Но… но ведь это же Флоранс, а не Доминик, падре.

– Вы ошибаетесь, – сурово сказал капеллан. – Это именно Мари-Доминик! Прошу вас, снимите с неё вуаль и убедитесь сами!

Дом вдруг очень захотелось упасть в обморок. «Пожалуйста, Господи, позволь мне лишиться чувств! – взмолилась она так горячо, как никогда еще не обращалась к Всевышнему. – Ну почему я не могу потерять сознание и не видеть всего этого? Какой позор!.

Отец подошел к ней, поднял вуаль… И отступил, пораженный. Дом услышала, как ахнули вместе её сестры и Пьер с Филиппом:

– Мари-Доминик!

– Открой глаза и посмотри на меня, – хриплым голосом приказал граф. – Немедленно!

Она открыла глаза. Во взгляде отца она прочитала – нет, не ярость, не бешенство… А лишь глубокое, искреннее горе, печаль, которые больше ранили сердце Дом, чем самая ужасная вспышка отцовского гнева.