Девять жизней

 – Вы сами выбрали способ, я не стану его оспаривать! Кровь на этой роскошной безделице вопиёт к небу! Вас сожгут заживо, как вы сожгли младшего из Гонсалесов!

– Я… Я не хотел… так полу…

– Мне всё равно, чего вы хотели.

– Нет, нет… – обвиняемый захлёбывался в слезах. – Не колдун… я всё подпишу…

– Пишите! – дон Себастьян швырнул перед ним его же тетрадь. – Расшифруйте оставшиеся инициалы. Сейчас! – и, спокойнее: – Тогда в суд уйдёт обвинение в обычном убийстве.

Куда подевалась за какой-то лишь час самоуверенность кабальеро? Сломленный, дрожащей рукой он выводил имена. Поначалу дон Себастьян не спускал с него глаз, потом ему стало слишком противно. Он взял посмотреть другие дела, и пролистав первое же, попавшее в руки, изумлённо шепнул священнику и коменданту:

– С чего это убийство прежнего следователя инквизиции пытаются передать нам? Его застрелили грабители по дороге в столицу, чуть ли не у ворот.

– Может, ищут причины для мести? – предположил отец Николас. – Хотя действительно странно. Покойный не нажил здесь серьёзных врагов. Он был крайне предупредителен с лучшими людьми нашего славного города… – про себя священник добавил: «Не то, что вы, мой юный друг». – Занимался больше всего своими прямыми обязанностями: колдовством, ведьмами…

Дон Себастьян помрачнел, но в его планы не входило обсуждать дела при преступнике.

– Дописали? Убрать его! – он встал, быстро подошёл к архивному шкафу и выхватил том закрытого дела.

– Вот этими ведьмами?! Здесь – ничего, кроме оговора соседей!

– Ну… я не знаю… – священник вздохнул, предчувствуя взбучку.

– Здесь ваша подпись!

– Я был только членом суда! Материалы, как обычно, собирал следователь! Они признались!

– Конечно, признались! Мать и дочь пытали на глазах друг у друга, ещё бы они не признались! – молодой человек не забыл, как при разборе бумаг по приезде в Сегилью его поразило страшное, бессмысленное обвинение, ужасная кара, назначенная несчастным женщинам, и не мог вспоминать равнодушно об их приговоре и казни.

– В Сегилье решили, что нужно построже… – тоскливо протянул отец Николас.