Сказочное невезение

И тут я понял, что если на работу возьмут не меня, а кого-то из этих ребятишек, мне тем самым подпишут смертный приговор.

Тут мне стало совсем страшно. Я все вспоминал слова дяди Альфреда: не показывай, что взял с собой смену белья, да еще и назовись Грантом, – похоже, он был не слишком уверен, что заклятие сработает; словом, так страшно мне еще не было никогда в жизни. Когда трамвай снова покатил по ровному месту, я стал смотреть вниз, на раскинувшийся там Столчестер, на голубые пики ледника, на Столовый утес – а потом все в глазах начало расплываться от ужаса.

До Столлери трамвай добирается час с лишним – карабкается по крутым участкам, грохочет по каменистому плато, останавливается рядом с уединенными трактирами и домишками, что лепятся по одному-два на верхотурах. На каждой остановке несколько пассажиров выходило, но всё это были взрослые. А дети сидели на своих местах, как и я. Ну пусть они все едут в Столстед! – взмолился я мысленно. При этом я заметил, что те, у кого были при себе пакеты с едой, ничего по дороге не жевали – можно подумать, им с перепугу кусок в горло не лезет, прямо как мне.

А впрочем, возможно, они просто хотят как следует попировать в Столстеде, подумал я. Это была моя последняя надежда.

И вот мы наконец покатили по более или менее ровному месту; здесь раскинулись рощицы, лужайки, сбоку даже виднелась ферма. Обычная долина, почти как внизу. Вот только по другую сторону дороги высилась темная стена с шипами поверху.

Я знал, что этой стеной окружен Столлери, – значит, забрались мы уже очень высоко. Я даже чувствовал присутствие волшебства, в виде едва слышного гула. Сердце заколотилось так, что даже сделалось больно.

Стена казалась чуть ли не бесконечной, а дорога вилась вдоль нее. На ее темной поверхности не было ни единого разрыва; но вот трамвай плавно вошел в поворот и начал тормозить. Впереди показались высокие ворота с башней, в которой, похоже, еще и жили – по крайней мере, окна я там заметил, – а неподалеку, через дорогу, возле живой изгороди на уступе, я, к своему удивлению, увидел цыганский табор.

Там стояла пара потрепанных кибиток, старая серая лошадь пыталась подкрепиться, объедая изгородь, а вдоль уступа носилась белая собака. Я вяло удивился, почему их отсюда не выгнали. Терпеть цыган у самых ворот – как-то это непохоже на Столлери. Впрочем, мне было уж совсем не до того.

Динь-дон, звякнул трамвай, объявляя об остановке.