Долгая дорога. Повесть

)], – произнес следователь смутно знакомое слово, К. попытался вспомнить его значение, но измученный мозг не хотел ему помочь, значение слова ускользало от него, и К. обидчиво сказал:

– Неужели я должен гнить в этом дерьме?

– Что же прикажете делать с вами, чтобы вы не принялись за старое?

– Поверить мне, поверить!

– Один раз уже поверили.

– Один раз не считается, поверьте еще раз!

– Что же надо будет делать?

– Перевоспитывать, – буркнул К.

– Как?

– Это ваша забота.

– Другого рецепта не придумали, надо просто не нарушать закон.

– Так пела моя бабушка, – с издевкой подхватил К., – и померла как нищая церковная крыса. Даже в гроб не в чем было положить. Другие не попадаются, живут, жиреют и хвастаются, как умеют ловчить, плюют на ваш закон и не попадаются.

– Другие не попадаются, а ты – попался, – задумчиво возразил следователь, и сразу же задал вроде бы наивный вопрос:

– Разве лучше украсть несколько тысяч и провести долгие годы в колонии?

– Тогда что есть у вас? – вроде бы наивно удивился К.

Следователь помолчал и ответил:

– Свобода и работа.

– Что же это за свобода и работа, если я поневоле, а вы по воле, сидим здесь вдвоем и дышим этой гадостью? Чем ваша свобода лучше моей несвободы?

Хорошо он поддел меня, подумал следователь, ему не откажешь в проницательности. Слова о долге будут явно звучать фальшиво и неискренне. Следователь решил сделать вид, что не понял сути вопроса К.

, иначе этот разговор мог завести слишком далеко. Придется признать, что следственная работа была не столь романтична, как ее изображали в книгах и в фильмах, когда следователь с усталыми, но добрыми глазами изобличает хитроумного преступника. На поверку следственная работа оказалась полной грязи, и иногда, когда он выдыхался, хотелось самому себе, как на духу, как на исповеди, признаться, что он по своей воле обрек себя на эту тяжелую работу.

Иногда он ставил себя в тупик простым вопросом: кто же больше свободен, – тот, кто сидит напротив него, – так для сидельца это всего лишь краткий и не самый удачный эпизод в ярком калейдоскопе его жизни.

Он же цепями образования, однажды избранной специальности, деньгами за нее сам приковал себя к этому столу, и осужден навечно копаться в чужой грязи. Эта грязь засосала его, как питанские болота, и если он сумеет выбраться из них, никогда не сможет отмыть ноги от этой грязи.