А потом Фейерверк

Впрочем, тогда ей любой голос казался чужим, даже свой собственный, тот, что звучал у неё в голове и нёс какую-то чепуху, которую она никогда не смогла бы произнести, будучи в здравом уме.

– Возьми стакан, пожалуйста. Я не отойду.

Да кто это вообще такой?! Что за нахал лезет в её личное пространство?

Пришлось сделать усилие и выпрямиться.

– Ты когда ела в последний раз? Хотя бы попей воды, – настаивал мужчина в сером костюме. – А если стесняешься – отойди туда, где никого нет.

И чего это он так разоделся, как будто не на похороны, а на свидание в ресторане с какой-нибудь мадмуазель в длинном платье и перчатках!

– Простите, но мне действительно нужно отойти.

Не провожайте.

Стоило Тине встать с кресла, как люди принялись переглядываться и молча обмениваться какими-то жестами, возможно, означавшими: «Посмотрите на неё, совсем сошла с ума от горя!» Точнее сказать она не могла – глаза предательски застилала мутная пелена. У неё и без того плохое зрение, а теперь приходится двигаться по родному дому на ощупь.

«Страшно подумать, какой у меня вид! Этим людям будет, что обсудить», – как-то само собой пролетело у Тины в голове, хотя её внешний вид её никогда особенно не волновал, тем более – в такой момент.

Она ненавидела всех этих «друзей». Говорят, что друг познаётся в беде – а на самом деле, большинство людей, которые оказываются рядом в трудную минуту, просто хотят посмотреть на чужую жизнь и похвалить себя за то, что у них, оказывается, не так уж всё и плохо.

Тина с облегчением вошла в ванную комнату и тут же заперла дверь.

Теперь она точно осталась одна и может хоть усесться на холодную плитку и заорать. Но вместо этого умылась хорошенько холодной водой и попыталась взбодриться. Иногда можно побыть слабой, но не сейчас: отец умер, и теперь она здесь за главного.

Толкнув дверь, она решительно зашагала обратно к клетке, которую сама же и установила. И не потому, что ей хотелось туда вернуться. Просто смирилась с неизбежным: раньше начнём – раньше закончим.

Такой был странный день, что ей даже удалось неведомым образом увидеть себя со стороны: сидит скрюченная иссохшая девушка, растирает руками ноги, будто от холода, хотя за окном июль. Волосы так туго собраны в хвост, что кожа головы натянулась, словно мембрана барабана, и лоб переливается, будто пластиковый. На щеках – следы плохо вытертых слёз. Жалко эту девушку, хоть себя жалеть и не принято. Хочется накрыть её огромным одеялом, чтобы никто не мог до неё добраться.