Краем глаза

Грязные полотенца и простыни уже наверняка выстираны.

– Ничего страшного. Образцы я собрал.

– Собрали?

– Как вещественное доказательство.

Младший обиделся. Более того, ужасно разозлился. Это же безобразие. Содержимое его желудка, до которого никому не должно быть дела, собирают в пластиковый пакетик без его разрешения, более того, без его ведома. Что за этим последует? Его накачают морфином и во сне возьмут на анализ кал? Сбор блевотины, безусловно, является нарушением конституции Соединенных Штатов, вступает в прямое противоречие с правом любого гражданина не давать показания против себя.

Это же пощечина правосудию, попрание высшего закона страны.

Он, разумеется, не принимал ни ипекака, ни другого рвотного, так что никаких улик против него им не найти. Но он все равно злился, из принципа.

Возможно, доктора Паркхерста тоже возмутило это самоуправство детектива, от которого на милю несло фашизмом и фанатизмом, потому что голос его резко изменился.

– Мне нужно осмотреть нескольких больных.

Надеюсь, что к вечернему обходу мистер Каин придет в себя, но я хочу, чтобы до завтра вы его не беспокоили.

Ванадий никак не отреагировал на просьбу врача.

– Еще один вопрос, доктор. Если это острый нервный эмезис, как вы предполагаете, не может ли быть для него другой причины, помимо душевной боли, вызванной скоропостижной смертью жены?

– Не могу представить себе более очевидной причины.

– Вина, – ответил детектив. – Если он ее убил, не может ли всесокрушающее чувство вины, точно так же, как душевная боль, вызвать острый нервный эмезис?

– Не могу этого утверждать.

Я не психиатр и не психолог.

– Мне достаточно вашей догадки, доктор.

– Я – врач, а не прокурор. И не привык кого-либо обвинять, особенно моих пациентов.

– Очень прошу, удовлетворите мое любопытство. Первый и последний раз. Если причиной может быть душевная боль, то почему не вина?

Доктор Паркхерст долго обдумывал вопрос, хотя ему сразу следовало послать детектива ко всем чертям.

– Ну… да, полагаю, такое возможно.

«Слабохарактерный, забывший про этику, говняный костоправ», – с горечью подумал Младший.

– Пожалуй, я подожду, пока мистер Каин придет в себя, – сказал Ванадий. – Делать мне все равно больше нечего.

В голосе Паркхерста вдруг появились властные нотки, заговорил он тоном властителя вселенной, которому его, должно быть, научили на специальном курсе медицинского института. Да только вспомнил он об этих навыках слишком поздно.