Темные реки сердца

Когда Рози оставила собаку в покое и выпрямилась на скамейке, Рокки испугался ее внезапного движения. Он отполз назад и подозрительно уставился на красавицу.

– Он всегда такой боязливый? – спросила Рози.

– Да, сколько живет у меня. Ему, наверное, лет пять или около того, но у меня он два года. Я увидел объявление в газете, из тех, что публикуются каждую пятницу: «Дайте приют бездомной собаке». Никто не желал приютить его, и ему собирались сделать укол.

– Он такой милый. Любой мог его взять к себе.

– В то время он был еще более нервным.

– Вы же не хотите сказать, что он мог кого-то укусить? Он такой милашка.

– Нет, он никогда даже не пытался кусаться. Его слишком забили, чтобы он мог проявлять какую-нибудь агрессивность. Он скулил и дрожал каждый раз, когда к нему пытались приблизиться. Стоило коснуться его, как он сворачивался в клубок, закрывал глаза, начинал скулить еще сильнее и дрожал, как в припадке. Казалось, что прикосновение причиняло ему боль.

– Его сильно били? – мрачно спросила она.

– Угу. Обычно люди из приюта для животных даже не пытаются куда-то пристроить таких собак. Ее никто не возьмет к себе в дом. Они мне рассказали, что собаки, которые так сломлены эмоционально, как Рокки, трудно приживаются даже в хороших руках, и поэтому их обычно усыпляют.

Рози внимательно смотрела на собаку. Рокки тоже продолжал наблюдать за нею. Потом она спросила:

– Что же с ним случилось?

– Я не спрашивал.

Мне не хочется этого знать. В жизни есть слишком много вещей, о которых мне бы не хотелось знать… я потом не смогу забыть о них… – Женщина отвела взгляд от собаки и посмотрела прямо в глаза Спенсеру. Он добавил: – Незнание – это не радость, но иногда…

– Иногда… незнание дает нам возможность спокойно спать ночью, – закончила за него Рози.

Ей было, наверное, уже далеко за двадцать, ближе к тридцати. И она была достаточно взрослой, когда в Сайгоне взрывались бомбы и звучали пулеметные очереди.

Когда пал Сайгон, когда пьяные солдаты-победители праздновали победу и когда открылись лагеря по перевоспитанию, ей, наверное, в это время было лет восемь или девять. Она уже тогда была очень хорошенькой – шелковистые черные волосы, огромные глаза. Она была слишком взрослой, чтобы забыть весь этот кошмар. Это было так же невозможно сделать, как забыть боль рождения на свет и ночные страхи младенчества.