Антология русской мистики

– Страшная сила! Можно подумать, – это эскиз какого-нибудь большого ориенталиста вроде РеньЁ или БенжамЕна-КонстАна.

Коснувшись плеча Любарской, Николай Феликсович расколдовал ее, снял свои чары. Она в изнеможении откинулась на спинку стула, глядя на всех и никого не видя, с блуждающей, какой-то бессильной улыбкой…

– Теперь она в сознании? Говорить с нею можно? – деловито осведомился Агашин у Леонарда.

– Можно, только не обременяйте ее вопросами, пожалуйста: два-три – не больше.

Сеанс не кончен. Она будет еще рисовать…

– Будьте добры сказать мне, – спрашивал художницу репортер, – сюжет вам неизвестен заранее?

– Я ничего не знаю; какая-то посторонняя сила толкает мою руку, я ощущаю полную оторванность от земли и не знаю, куда брошу в этот момент последующий штрих.

Агашин чиркал все это в записной книжечке.

Высокий обладатель международной бороды наклонился к маленькому Леонарду.

– Николай Феликсович, представьте меня Любарской.

– Только не сейчас, ради Бога, не сейчас! Потом – с громадным удовольствием. Потом, перед ужином. Вы будете ее кавалером. А теперь…

Башилова положила другой чистый картон пред художницей. Леонард, в прюнелевых дамских туфельках, дробной походкой, словно расшаркиваясь по дороге, приблизился к Любарской и положил ей на плечо руку.

– Отдайтесь вашему высшему "я"!

Блуждающая улыбка покинула бледные черты, и вдруг озарилось лицо. Башилова продолжала священнодействовать, держала на вытянутых ладонях коробку с углем и карандашом.

Резким и сильным движением выхватила художница черную палочку. Уголь хрустнул в ее руке и обломок безумными скачками забегал по картону….

Леонард, касаясь почти своими надушенными, кавалерийскими усами репортерского уха, шепнул:

– Попробуйте удержать ее руку. Берите смело и крепко – обеими руками!

– Зачем?

– А затем, что если у вас есть хоть малейшее подозрение относительно симуляции, – оно исчезнет.

Я вас очень прошу…

Агашин, пожав плечами, приблизился к художнице. Некоторое время он не решался исполнить желание Леонарда. Сейчас она, эта женщина, казалась пугающей, одержимой чем-то непонятным, и он боялся прикоснуться к ней. Но, в конце концов, поборол себя. Ведь мужчина же он в самом деле! И сразу, в темп поймал судорожно прыгающую по картону руку и зажал у запястья всеми десятью пальцами.