Сердца под октябрьским дождём

После того, как БОЛЬШОЙ БРАТ с замком на острове перешёл в ведение Российской империи, городок захирел. Российские деньги и хваткие градостроители добрались сюда только в девятнадцатом веке, да и то, кажется, от скуки. Нашли руины да могилы… ну, и потрясающей красоты природу, которая на человеческих костях цветёт и пахнет дважды, нет, трижды против прежнего. Городок реанимировали, заселили, имея целью основать здесь санаторий, куда бородатые писатели, меланхоличные учёные да общественные деятели, уставшие от общественности, будут приезжать, чтобы отдохнуть душой и телом.

Многие оставались здесь до конца: гуляя по улицам в первый раз, я поразился количеству памятных табличек, посвящённых давно позабытым знаменитостям.

В финский, как и советский периоды здесь ничего не менялось. Кунгельв словно вычеркнули из всех анналов, стёрли из всех возможных списков, вымарав в том числе из очереди на технический прогресс. Большое счастье – нет, на самом деле! – что сюда провели электричество.

Сейчас, припоминая нюансы моего сюда приезда, я окончательно понимаю: я ехал в Кунгельв не как турист, а как неудачник, что увидел во сне дом, в котором проживал в одной из своих прошлых жизней.

Я один из тех бедолаг, что бесследно растворился среди четырнадцати улиц, нескольких переулков и восьмидесяти трёх строений.

Лежу, пытаюсь заснуть. Потом вскакиваю и бесцельно брожу по квартире. Разговариваю с Чипсой – она открывает один глаз и смотрит на меня немигаючи. Снова пробую дверь, тычусь в окна. Как ящерка в аквариуме.

Ящерка в аквариуме поумнее. Она всё время смотрит вверх, зная, откуда ждать Длань Дающую.

Я жду её каждую минуту, но ничего не происходит…

3.

Юра был высок, слегка нескладен, сутулился, стригся как придётся, носил очки в толстой чёрной оправе. Несмотря на возраст, страдал множеством мелких, но неприятных болячек, которые, соответствуя его быстрой, порывистой натуре, словно стремились навстречу ему прямиком из старости.

Он был насквозь пропитан простыми вещами и мог с полной ответственностью именовать себя простаком – не тем, что с грубым голосом и мужицкими руками, похожими на наждачную бумагу, любителем смотреть футбольные матчи по телевизору, – простаком другого сорта.

Пьющим из гранёных стаканов, стесняющимся врачих в поликлиниках и девушек, которые теоретически могут спросить дорогу. Он обходил таких растерянных девушек за сотню метров и ускорял шаг, когда чувствовал на себе их взгляд.

И любил он, как и все простаки, простые вещи.