Сердца под октябрьским дождём

Как будто взрезаешь лезвием податливую оболочку, чтобы изучить внутренности и установить причину смерти их хозяина. Ей-богу, лучше бы риэлтерская компания оставила меня наедине с глухими, голыми стенами!

Очень осторожно я перемещался по комнате, словно опасаясь расколоть её надвое, как стакан. Всё, что раньше казалось эталоном домашнего уюта, теперь пугало. Эти пятна на ковре. Какова их история? Потемневшая от времени репродукция Айвазовского – сколько же лет она здесь висит? При пристальном рассмотрении торшер у изголовья кровати, оказывается, похож на безголовую цаплю, которая прячет одну из своих ног в бахроме.

Почему я оставил столь уродливый предмет?

Третий день моего пребывания взаперти клонится к закату. Во рту сухо, как в пустыне. Тени наползают друг на друга, каким-то чудом не смешиваясь. Я подумал, что неплохо было бы сделать перерыв, но взял себя в руки и решил закончить обход.

Я заметил ещё несколько предметов, которые раньше не вызывали у меня никаких вопросов.

Сейчас только сухие факты. Оставим аллегории за бортом, хорошо?

Перво-наперво это карниз, на котором висят тяжёлые шторы из плотной ткани. Почему он наполовину выдран из стены – будто кто-то смастерил из штор качели? Похоже, девочки были теми ещё забияками!

Затем, граммофон фирмы «Мелодия» в углу. В том, что он рабочий, я убедился лично, поставив туда единственную оказавшуюся в поле зрения пластинку – «Божественную поэму» Скрябина в исполнении оркестра под руководством Валерия Гергиева.

Звук оказался слегка дребезжащим, не из-за техники, а ввиду заезженности пластинки. Почти сразу пришлось выключить, потому как в стену начали колотить с такой силой, словно я перепутал классическое произведение с концертом «Металлики» на стадионе Уэмбли.

Это было странно, но тогда я не придал этому значения. Меня грызла мысль: если я поставлю иглу на пластинку сейчас, обрушится ли на мою стену ГНЕВ СОСЕДСКИЙ? Я тут же попробовал, но ничего не вышло.

За стеной было тихо. Я и в самом деле отрезан от мира. Сижу и слушаю, как дурак. Смычковые уже почти неразличимы.

Ещё – кресло, обивка на котором покрыта коркой какой-то застывшей грязи. Не знаю, что это было, да и не хочу знать… может, кто-то пролил кувшин киселя, какое мне дело? Странно другое. Когда я первый раз его увидел, кресло стояло на стопках книг, так, что чтобы в него сесть, мне понадобилось бы подтянуться или пододвинуть табурет.