У. Рассказы и повести

– Да, скажите ей, ради бога. А то ведь она не успокоится, – Александр хохотнул.

– Он напился… – выдавила Елизавета Дмитриевна.

– Ну – и?.. – Александр театрально округлил глаза. – Не томите нас. Мы так хотим знать, просто умираем.

– Не паясничай, – не оборачиваясь, все так же глядя на фаянс, бросила девушка. Улыбка сползла с лица мужчины, нижнее левое веко задергалось; Александр сгорбился.

– Ну, котик, это ты уже через край, – мрачно заметил он и удалился на кухню.

Повисло молчание, которое штопала тихо журчащая вода.

– Он напился и разбил голову, – проворчала хозяйка. Вздохнула. – И вообще, он был странный.

– Да что вы знаете… Вы же ничего не знаете, – запальчиво отозвалась девушка и огорошила Елизавету Дмитриевну затуманенным взглядом.

– Пойдемте лучше кухню посмотрим, – растерянно предложила хозяйка.

Но девушка ничего не ответила. Прижавшись спиной к стене и скрестив на груди руки, она опять уставилась на Него.

– Да. Лучше пойду-ка я на кухню, – пробормотала хозяйка.

Она осторожно прикрыла дверь уборной, оставив узкую щель (так, на всякий случай), и зашаркала на кухню.

Девушка задумчиво смотрела на Него, слушая приглушенный ропот. Так слушают знакомого, которого очень давно не видели. Он столько должен ей рассказать. Очень запутанная история. Странный переплет. А времени в обрез. Лишь на то, чтобы выслушать. И потому она успевает сказать лишь несколько слов:

– Я так и не нашла своего рыбака, – роняет она и вздрагивает от зычного, веселого голоса из кухни:

– Настя! Тут меня хозяйка пытает, будем мы здесь жить или нет? Хватит капризничать, иди сюда скорей!

Настя выскользнула из уборной.

И Он негромко пророкотал ей вслед, словно о чем-то сожалея.

Паутина

1

Это было его тайным летним увлечением. Воображение услужливо придавало действиям девятилетнего Евгения Дерягина облик преступления. Дыхание перехватывало, и что-то изнутри щекотало низ живота.

Прихлопнуть, раздавить, – тоска, да и только. Надо длить, растягивать их боль.

Лишь тогда войдешь в раж. Только тогда окатит теплая, сладкая волна, и в глазах потемнеет. На кухне, где трепыхались выцветшие занавески, и бормотало сбрендившее от новостей радио, Дерягин медленно, как можно медленней отрывал им конечности. Он аккуратно вешал жертвы на виселицы, сделанные из спичек и проволоки, а после подпаливал. Черные тельца подергивались, корчились в огне агонии, и, казалось, безмолвно молили о пощаде и звали на помощь.