Я ухожу

Да и зачем лезть на рожон, когда у тебя прямо здесь есть щит. Сейчас он придет в форму, отдышится после трудного подъема на ноги, и «сделает грязь».

Так и получилось. Громуша явно рассердилась после негостеприимного знакомства с хозяевами белого домика и теперь всеми силами желала отплатить взаимностью. Запертая на ключ дверь в сени разлетелась на части под настойчивостью Гром-Бабы, и вторую вскоре постигла та же участь.

Раздалось несколько тяжелых шагов, резкий вскрик – и удар. Потом, когда я уже решил, что настала пора ворваться основной группе зачистки, меня чуть не растоптала Гром-Баба, которая теперь всеми фибрами своей крупной души жаждала оказаться снаружи.

Пришлось в последний момент отскакивать в сторону. Как говорят, у бегемота очень слабое зрение, но вот это совершенно не его проблемы.

Когда уже Гром-Баба упала на колени и смачно выблевала недавно съеденное, я кивнул Слепому. А после, еще больше выпустив шипы и приготовясь применить их в самое ближайшее время, поднял автомат и вошел внутрь, крикнув напоследок:

– Остальные пока здесь!

Запах дерьма и мочи стал не просто сильнее.

Казалось, из него попросту и состоял дом. Я откашлялся, чтобы как-то погасить приступы тошноты, и шагнул вперед. Под ногой скрипнула половица, и, вторя ей, зашелестели тихие голоса, словно доносящиеся с того света.

Крохотную комнатку-кухню со старой печкой я проскочил быстро и вскоре обнаружил источник звука.

Их было девять человек. Хотя… человек ли? Голые мужчины и женщины с плотными повязками на глазах, крепко связанные по рукам и прикованные к длинной самодельной батарее, идущей по всей огромной комнате.

Больше всего они походили не бесплотные тени – истощенные, испуганные, словно стесняющиеся собственного существования.

Я смотрел на эти израненные, явно подвергнувшиеся пыткам тела, перемазанные своим же дерьмом, и мне стало не по себе. Мы, конечно, и сами не ангелы. Но какими надо быть нелюдями, чтобы сотворить такое?

Тюремщики, или те, кто присматривал за пленными, тоже были здесь.

Правда, судя по кристаллам, лежащим на телах, свое они уже отвоевали. Тот, что неумело стрелял, сейчас отдыхал, прошитый десятками игл, возле окна. Незадачливый пиромант с размозженной головой валялся на входе. Знатно его Громуша приложила.

Что меня напрягло больше всего, обороняющиеся были подростками. Лет тринадцати, не старше – нескладные, только начавшиеся формироваться фигуры, тонкий пушок над губой, усеянные прыщами лица.