Добрый

Наверное, 31 декабря и, скорее всего, до новогодней ночи так и не дожили. Пью просто один. Опять один. Снова один. Разговариваю с собакой. Точнее, с Хваном. Внимательно слушает, не перебивает, молодец. Наливаю ему. Не стал, побрезговал. Собственно, я и не в обиде. Снова с Хваном. Опять с Хваном. Походу, он стал моим единственным собутыльником. Точнее, собеседником. А ещё точнее – слушателем. Хотя нет, вот какие-то лица снова мелькнули, но ненадолго. Вот Почо продефилировал по комнате. Кинул в него консервной банкой.

Не попал. Почему? А, это Хван меня толкнул под руку. Вот гад, тараканов полный дом, а он под руку. Хотя стоп. О чём это я? Это же Почо. Молодец Хван, брата спас.

Вот я лежу на диване – на боку, в позе эмбриона, – уставившись в одну точку. Мне плохо. Наверное, напился чего-то сильно ядовитого. Отдавать яд из себя уже не чем, да и просто не хочется. Лежу и медленно умираю. На меня пристально смотрят глаза… Стоп. Глаза. Да, глаза! Мысленно дорисовываю образ Хлои-кошки.

Получается плохо. Образ рассыпается на детали и не получается единой картинки. Остаются только глаза. Но это её глаза. Именно вот той Хлои, которую я увидел сейчас. Глаза Хлои-человека на кошачьей мордочке. Мне становится легче. Действие яда постепенно проходит. Меня забирает в объятия спасительный сон. И сквозь пелену сонного дурмана я вижу, как глаза становятся кошачьими.

Она уже тогда спасала мою никчёмную жизнь.

– Молодец, сладенький, – щелчок коготка Мары по моему носу вернул меня в действительность.

 – Да, – многозначительно хмыкнула она, и мне стало до безумия стыдно.

– И не говори, – только и смог я выдавить из себя.

– Я, конечно, понимаю, что это твоё дело, но зачем же так издеваться над собой? Захотел умереть, умри достойно – в бою. Но чтоб вот так медленно и монотонно, изо дня в день убивать себя медленным ядом. Для этого нужно совсем с головой поругаться.

– А у вас спиртные напитки не пьют? Вы типа ангелы? – остатки моего достоинства попытались встать на мою защиту.

– Пьют хмельное, да, – согласилась Мара, – для веселья или когда болеют. Но не убивают им себя.

Теперь даже остаткам моего принципиального достоинства стало стыдно, и я понуро повесил голову.

Мара же стала вышагивать по комнате, выцокивая коготками методичный ритм о каменный пол. Лапки она заложила за спину. Шёрстка на ней немного взъерошилась, отчего принцесса стала ещё более пушистой.