Бельведер

Возможно, из одежды сами выпали, когда урядники ей руки крутить стали. Ага?..

– Что же это получается?.. Конфуз? – прихлопнул себе по коленям надзиратель. – Выходит, что она с револьвером бесцельно, как бы и так себе разгуливала по Петербургу. Ненароком собирала в подол разные бумаги. Случайно повстречала своего обидчика – любовника неверного. Решилась и погналась ему отомстить?

– Очень даже возможно. Admirablement[16 - Замечательно (фр.).], – похвалил следователь. – Браво. Ваши предположения не лишены логики.

– Мои?! – возмущённо замотал головой надзиратель, да так шибко, что фуражка сползла на ухо. – Нет уже, такое совершенно невозможно и подумать. Вы, господин капитан, не извольте держать меня в дураках. Особа эта непростая. Ей-ей, грамоте она обучена хлеще нашего. Наверняка курсистка, потому как после взятия её под стражу непременно затребовала к себе нынче модного адвоката… – Околоточный, как пляшущая цыганка, защёлкал пальцами, пытаясь припомнить фамилию. Прищурился, напрягся умом, но тщетно… Отмахнулся: – И журнальных репортёров из «Гудка».

А в камеру, заметьте, попросила для себя печатное издание «Женщина и социализм» Августа Бебеля. И философские труды Дидро. И в тот Дидро я заглядывал. Уверяю вас, в нём всё писано по-французски.

– Обозвалась? – без интереса спросил капитан.

– А как же, – самодовольно ответил надзиратель. – Незамедлительно и безо всякой утайки. У нас ведь не забалуешь. – Околоточный осёкся: – Однако доложу, что она назвалась добровольно.

Мы мордобой не применяли. Эти политические, признаюсь по совести, народец хоть и шальной, но явно башками об стену тронутый. Хватай их за всё и как хочешь – ничего и никогда не скрывают. Ей-богу, что сектанты, легко с ними. Всего-то и дел, как полагается по обхождению обед мы для неё от Палкина доставили. Чин чином подали: хлебушко на тарелочке, салфетки, ложечку обмыли… Она за обеденным супом и обозвалась.

– Как же обозвалась?

– Аглая Ефимовна Сапронова.

– Да уж, сущее безрассудство, – разочарованно выдохнул следователь и поправил ладонью и без того безукоризненную причёску: что спереди, что сзади. Лишь вихрастый чубчик слегка выбивался из порядка и как-то раззадоривал, как бы уличая обладателя в сокрытом характере, дескать, а-нет, не купишь задёшево, видать же – шалун ты нутром, ваше благородие. Повеса ещё тот, а пыжишься наружностью в сурового и непреклонного исполнителя имперской законности.