Таня Гроттер и молот Перуна

Регалии Повелителя вампиров и общественная значимость папули не производили на нее впечатления. Она привыкла помыкать им с младенчества, когда бесцеремонно пыталась отпилить ему голову штырьком от погремушки и вытирала испачканные мороженым руки о брюки его делового костюма.

– ЧТО? Да как ты смеешь? – взвыл Герман Никитич, становясь из лилового багровым, а из багрового синим.

– А ты как смеешь меня не пускать! Я хочу, хочу, хочу там учиться!.. Хочу и буду!

– Как хочешь, так и перехочешь! – категорично заявил председатель.

Быстро взглянув на папулю, Пипа поняла, что упрямством ничего не добьется, и решила сменить тактику. Она театрально осела на пол и заплакала холодными и жирными, как вчерашний куриный бульон, слезами.

– А-а-а! Папуська, ну пожалуйста! Я умоляю! Посмотри, как мне здесь плохо! Я тебя умоляю, дорогой папуська, не разбивай мне жи-и-изнь, а-а-а! Или я вам вашу жизнь сама поразбива-аю-у-у!..

Бывший депутат, еще мгновение назад клокотавший как чайник, осекся. В груди у него зашевелились червячки сомнения.

– Это почему же тебе здесь плохо? – подозрительно спросил он. – А вот плакать перестань! Сколько можно! У меня, милая, все эти слезы во где сидят!.. Думаешь, я поддамся?..

«Поддашься как миленький!» – подумала Пипа и зарыдала вдвое громче. Это был захлебывающийся, визгливый, бьющий по ушам, терзающий нервы плач – секретное оружие Пипы. Мебель подпрыгивала, люстра раскачивалась. Дурнев зажал уши. Генерал Котлеткин за стеной потянулся к сейфу, где у него был спрятан именной пистолет.

А Пипа поглубже вдохнула и еще поднажала.

Бедный Герман Никитич! Он никак не мог усвоить, что, когда его дочурка куда-то рвалась или чего-то требовала, мудрее было уступить. Интуитивная магия есть интуитивная магия. У Пипы же она была уникальна, пробуждаясь в минуты гнева, как вулкан.

Пипа рыдала, с каждой новой трелью с торжеством убеждаясь, что полетит в Тибидохс. Три часа назад ей было доставлено приглашение из высшей школы магии – затейливо, с росчерками подписанное академиком Сарданапалом, – и теперь она, умело чередуя кнут и пряник, обрабатывала своего заупрямившегося папочку.

Поклеп Поклепыч, лично прилетевший за Пипой, сидел у Дурневых на кухне, пил кофе (который старомодно называл «кофий») и с неодобрением смотрел телевизор. Ни новости, ни фильмы ему не нравились. Буркнув что-то про глупых лопухоидов, Поклеп принялся щелкать пультом.