Великое Нечто

Разговор в электричке:

– Толян, че ты меня вчера ударил? Обидеть хотел?

– Не, пьяный был…

– Тогда нет проблем… но если обидеть хотел, то я тебя…

– Говорю же, пьяный был.

– Это я могу простить, но если обидеть… (И так до бесконечности.)

Как сказал бы мой зануда-профессор: пьянство на Руси – самая уважительная из всех причин.

Не забыть купить дрова и поменять баллоны, когда будет машина.

8 июля

То бессонница, то кошмары. Интересно, в нашем роду были душевнобольные? Если в следующие два дня ничего не изменится, я бросаю этот ребус.

Хочу позвонить Алешке в Питер. Думаю, он единственный, кто поверит в эту невероятную историю. Не изменился ли у него телефон?

9 июля

Снова был в архиве, листал папки, но там уже нет ничего нового. В своих поисках я зашел в тупик. Нужно уметь вовремя отказаться от иллюзий. Завтра возвращаюсь на дачу. Лицо с капюшоном мне больше не снилось.

Ночь, 10 июля

Какой же я идиот! Почему я так медленно соображаю? Разгадка же была почти у меня в руках! Клад существует, теперь я это понял! Хочу с кем-нибудь поделиться.

Если получится, позвоню Алешке.

Заснуть уже не могу. Очень холодно, постараюсь растопить печь…

Это была последняя запись. Корсаков закрыл дневник.

Была ли смерть Федора связана с историей клада? По скупым строчкам в дневнике судить об этом сложно. И что могли означать Федины слова: «Он опять здесь»? Кто он? Клад? Купец? Существо из кошмаров?

Алексей взглянул на часы и подвинул к себе телефон.

Хотя прошло уже много времени, номер он хорошо помнил. После второго гудка Корсаков услышал свой собственный звонок – телефон был с определителем. А потом в трубке загудел недовольный бас:

– Чего надо?

– Никита? Я в Москве, – сказал Корсаков. – Узнал?

Трубка призадумалась, но нашлась на удивление быстро.

– А чего тебя, дурака, узнавать? Приезжай – водки выпьем.

Никита Бурьин жил в шестнадцатиэтажке на Юго-Западе. Хотя дом был элитный, с двумя квартирами на этаже и домофоном, над которым торчало бдительное око видеокамеры, в лифте все равно кто-то ухитрился справить малую нужду, а на стене зажигалочной гарью вывели: «Костя Сидоркин – дюбил», и под этим куда более длинное и тоже зажигалкой: «Попадешься ты мне, ублюдок, который пишет в лифтах, запоешь фальцетом!»

Корсакову отчего-то показалось, что он узнал почерк.

Лифт с лязганьем остановился на шестнадцатом этаже, но дверцы не спешили открываться.