Разношёрстное

Речь – отмирающая за ненадобностью способность, бесполезная и бессмысленная функция. Мы снова чувствуем.

Самое страшное на месте обрушения двух подъездов – это когда натыкаешься на разбросанные детские вещи. Сердце ошпаривается крутым кипятком. Чей этот плюшевый заяц? Чей трёхколесный велосипед? Чей подростковый спортивный снаряд? Чьи учебники?

Молчание.

Вся спасательная операция на месте трагедии – под Божьим наблюдением. Икону заметили те, у кого зрение – «единичка». Квартира верхнего этажа обрушилась частично, обнажив православный предмет поклонения и представив его на всеобщий обзор.

Быть может, взгляд, направленный с иконы во внешний мир, оберегал молодых парней – спасателей, разгребавших завалы все эти дни, рисковавших своими жизнями во имя едва возможных жизней чужих. Быть может, взгляд, направленный с иконы во внешний мир, хотел явить миру чудо. И явил его – во спасение Ванечки. Мы не знаем, мы просто предполагаем, чувствуем.

Когда мальчишка подрастёт, он обязательно узнает о трагедии.

Про то, что больше суток пролежал на морозе в лёгкой домашней одежде.

Посмотрит видео, как его доставали из-под завалов, и неизменно задаст простые вопросы и непростые: «Папа, почему я и почему это произошло со мной? Мама, скажи, что ты чувствовала, когда меня не могли отыскать? Где души погибших людей? Существует ли Бог и где он сейчас?»

К ответам невозможно подготовиться. Можно попробовать, но, когда случится, всё пойдёт по совершенно другому сценарию. Родители знают это.

Молчание.

Воспоминание. Дом со стороны проспекта – словно жилой. Если не знать о трагедии, можно подумать, что с ним всё в полном порядке. Свидетельство тому – свет в окнах. Это не галлюцинация. Прожектор, установленный во дворе для того, чтобы спасательная операция велась круглосуточно, светит настолько ярко и мощно, что пробивает дом насквозь и создаёт страшную оптическую иллюзию. Будто подъезды на месте, в целости и сохранности, а внутри квартир идёт своим ходом размеренная новогодняя жизнь.

Все эти дни возле ограждения стоят, сменяя друг друга, молчаливые люди.

В определённые моменты их собирается здесь больше полусотни. Покидаешь место трагедии поздно вечером –      они ещё здесь. Возвращаешься рано утром – они уже здесь. С этой точки практически ничего невозможно увидеть, уловить и понять. Но люди – здесь. Все эти дни мне казалось, что они верили. Верили в то, что их бессмысленное в прагматичном, обывательском значении стояние что-то и для кого-то значит.