Зона сна

К новому десятскому он относился спокойно и уважительно. Отсыпал ему из княжеских кладовых зерна, сушёного мяса, каких-то кореньев и соли.

Стас же, как и все остальные дружинники, вместе со смердами занимался выжиганием леса под новые пахотные угодья, а у дома развёл огородик. Он с головой окунулся в привычный хрестьянский быт, и кто бы возражал против этого, но уж никак не он.

После месяца работы в лесу Стас подошёл к Бачеге и объяснил, что неплохо бы ему как-то обустроить жилище к зиме. Бачега кивнул, выдал ему топор и прислал двух смердов – помочь привезти брёвна из лесу.

Вскоре Стас срубил себе какую-никакую избёнку прямо над полуземлянкой, выделенной ему князем. Крышу покрыл дранкой, чем вызвал немалое удивление среди горожан – те только цокали языками, осматривая сооружение. Но он потряс их ещё больше, когда, замучившись глотать дым и смывать с лица сажу, налепил из глины кирпичей, кое-как обжёг их и сложил в доме печку с трубой наружу.

Весь город приходил смотреть, но ни один не последовал его примеру.

Топили по-чёрному, а крыши крыли соломой или сушёным камышом. Да и кирпичи, которые у него получились, говоря по правде… м-мм… не вызывали желания немедленно перенимать опыт.

Только зимой он сообразил, в чём тут дело: его архитектурные новшества обошлись большей, чем у соседей, потребностью в дровах. Впрочем, по ночам его грела полонянка, столь искушённая в искусстве нежной страсти, что можно было подумать, будто она лет десять стажировалась в лучших борделях Европы.

По-русски говорить она так и не выучилась, но почти всё, сказанное ей Стасом, понимала. Зато без всяких затруднений щебетала с соседками; Стас обнаружил, что определить этническую принадлежность почти половины здешних баб совершенно невозможно. Его новая жена, как и они, русской, или даже славянкой точно не была; не помогало никакое эсперанто.

Зато голос у неё был сказочный; бывало, как запоёт, так изо всех концов леса бабы подпевать начинают. А что поёт, о чём поёт – Бог весть.

Он научил её собирать грибы, отличая дурные от хороших. А в травах и ягодах она сама разбиралась.

Её имени он так и не смог выяснить, звал её Киса. Был у него соблазн дать ей привычное имя Алёна, однако что-то в душе его против этого восстало. Опять же, в Алёну крестить надо – а кто же будет её тут крестить, и по какому обряду? Даже кому молились, понять невозможно: «сусе», «сусе», – а тот ли это «сусе»?.. Евангелий здесь не знали. Баба-шаман ещё, с бубном.