Волчья звезда

Рубли, трёшки, пятёрки, десятки и даже несколько четвертаков перекочевали в Пашины карманы. Ужом проскользнув сквозь форточку, Паша снова очутился на улице и рванул в сторону школы. Шестым уроком был урок начальной военной подготовки, а майор Конюх терпеть не мог опоздавших.

Вечером того же дня Паша зашёл к Лёхе Костылю. Костыль к своим тридцати годам имел две ходки, и, по мнению Паши, был самым серьёзным из знакомых ему урок. Он не бахвалился своими судимостями, не рассказывал небылиц про тюрьмы и лагеря, не агитировал за уголовное братство.

Он просто рассказывал истории из своей жизни, а тут уж сам решай – на то тебе и голова дана.

– Тебе чего, малой? – спросил Костыль, увидев Пашу во дворе собственного дома.

– Я к тебе Лёха.

– Я вижу, что ко мне, – Костыль достал из-за уха мятую беломорину, и усевшись на крыльцо, закурил. – Тут так-то, кроме меня, и нет никого. Рассказывай.

Паша рассказал и в доказательство достал из кармана пачку денег.

– А от меня чего ты хочешь? – спросил Костыль, равнодушно взглянув на купюры.

– Ну, на общак хотел отстегнуть. Сам же рассказывал.

– Ах, вот ты о чём? – с удивлением протянул Костыль, – Сколько здесь?

– Триста двадцать шесть.

– Неплохо! – Костыль взял из Пашиных рук деньги и, на глаз отщипнув примерно третью часть, вернул обратно, – С почином тебя, малой! Я скажу старшим за тебя.

Паша дошёл уже до калитки, когда Костыль окликнул его.

– Слышь, малой! Ты это… Не вздумай там второй раз отрабатываться.

Понял?

– Понял! – ответил Паша и помахал Костылю рукой.

На поверку оказалось, что ни черта Паша не понял. Через две недели, в день получки, не справившись с соблазном, Паша снова залез в кандейку работяг. Залез и был пойман с поличным. Обворованные мужики устроили засаду, и хорошо, ещё что милиция приехала вовремя, иначе они его просто бы убили.

Пашу закрыли в СИЗО, и пока учителя и родители отходили от шока, Костыль заслал туда передачу и маляву с рекомендациями.

А уже через неделю, осмотревшись и пообвыкнув, серым тюремным вечером в щель закрашенного и зарешеченного окна Паша прокричал своё первое обращение к местным сидельцам.

– Тюрьма! Слышишь меня, тюрьма? Я – Паша Иванников!

– Тюрьма слышит тебя! – долетел до Паши чей-то могучий голос, – Чего хотел?

Паша набрал в лёгкие побольше воздуха.

– Тюрьма! Дай погоняло!

Скучающая неволя взорвалась криками.