Примат воли

И пореже это делать, – он повернулся к Леониду и уточнил: – К тебе это особо относится, Воин. На ссоры ты мастак, а о дальнейшем не думаешь. А нам с Доктором приходится напрягаться, чтобы собрать тебя по кусочкам, срастить и оживить.

– Да ладно, – Леонид смущенно махнул рукой. – Я ведь тогда не знал, кто я. Думал, просто с дурацким характером уродился.

– Мы тогда сущие младенцы были, – плаксиво протянул Лонгви. – Редко-редко проскочит какое-нибудь воспоминание, но ведь дежа-вю всех людей время от времени посещает!

– Наше дежа-вю – особенное, – не удержался я.

 – У нас оно с подробностями и продолжениями. У нормальных людей так не бывает.

– А ты еще и доктор, да? – насмешливо спросил Лонгви.

Копер усмехнулся, протянул руку в мою сторону и изрек:

– Прошу любить и жаловать: великий знаток человеческих внутренностей, кудесник скальпеля и чародей снадобий, несравненный Абу Али Хусейн ибн Абдаллах ибн Сина. Он же Авиценна. Врач, философ, астроном и прочая, и прочая.

– Какие люди в нашем захудалом обществе, – радостно заорал Лонгви.

 – Приветствую вас, о светило медицины! Помнится, лет тысячу назад в забытом Аллахом селении Ходжент вы пользовали меня. Но увы – я умер.

– Не помню, – я покачал головой. – Авиценна тоже не сразу стал Авиценной. А сколько людей ему приходилось пользовать – голова кругом.

– Только не вздумай принимать это близко к сердцу, – поспешил загладить бестактность Игрок. – Чума – жестокая болезнь.

Я посмотрел на свою правую руку, и страшная, давно было утихшая, но вновь вернувшаяся через века боль разорвала мою душу.

– Да, – глухо сказал я. – Страшная.

* * *

I

Может, это привиделось. Помню:

Мы с тобою сидим на заборе,

А по улицам – белые кони

И вкус ветра пленительно-горек.

II

Может, это привиделось как-то:

Мы с тобою сидим и смеемся

Над таким удивительным фактом —

Мы друг другу в любви признаемся.

III

Может, это приснилось однажды:

Мы с тобою одни во Вселенной

Упиваемся сладостной жаждой —

И любовью необыкновенной.

Эпилог

Но уходят любые виденья,

И от ярости рвется аорта,

Как расплата, как искупленье

За виденья такого сорта.

…То были годы Черной Смерти. Кажется, в середине четырнадцатого века. В самой середине. То были годы, когда чума собирала свой урожай, не считаясь ни с возрастом, ни с полом, ни со званием. Раб ли ты, владетель – ничто не могло тебя уберечь.