Мы превращаемся (Я видел в небе – там кто-то ходит)

Одновременно по телефону Фарид пытался связатся с заказчиками, ну понятное дело из этого ничего не вышло, сотовые тоже не работали. Топтуны толпой ввалились в машину, еле разместившись на заднем сиденье.

– Емае, – выругался Фарид, – что происходит?!

– Мы говорили, – сказал Стаськов.

– И как теперь мы заказчиков известим?..

– А они где?

– Да черт их знает…Договорились связаться.

– Понятно… – этим коротким ничего не значащим словом Стаськов выразил все, что он думает о старшем Опере.

– Ладно, – поедем за ней, по-ходу движения буду пытаться связаться, – подвел предварительный итог Фарид.

– Все это, конечно, хорошо, – перебил его Стаськов, – но я скажу две вещи. Насколько мне известно, уличные телефоны должны работать, не знаю почему, но это так. Во-вторых за Стаевым никто смотреть не остался.

– У..у..р..– Фарид в негодовании аж зарычал, хотя это был его косяк. – Олег, давай вылазь, дуй во двор. Он без машины вряд ли куда пойдет. Если что, по уличному телефону связь с конторой держать будешь.

Олегу было в принципе все равно. Слежка давно уже стала напоминать собой неудачный фарс и порядком ему надоела. Лучше уж спокойно посидеть во дворе, пусть и на морозе, надеясь, что Стаев никуда не выйдет, а Ракину все-таки задержат в самое ближайшее время. Олег примостился на той же в скамейке, что давеча облюбовал Ваня. Бабушки к счастью отсутствовали.

Прошло около получаса, но ни Радькиной, ни филеров, ни заказчиков или информации о завершении операции не было.

– Вот, блин, не сидится же дома, хоть перед тюрьмой бы отдохнул, – сам себе вслух сказал Олег.

Он, наперед зная итог, попытался связаться со сменой. Естественно в ответ ничего. Хотел было добежать до ближайшего уличного телефонного аппарата, но Стаев не позволил ему это сделать. Он быстрым шагом направился в сторону автобусной остановки. Олег, тяжко вздыхая, поплелся вслед за ним.

"Стоп! Что происходит? Неужели он решился, передумал и обманул всех, в том числе и меня.

Горбоносый в который уже раз удивлялся нелогично-диким поступкам людей. Он проклинал себя за то, как легко поддался на обман. Ругательства были противны его сущности, но в данный момент он материл себя – за лопоухость, и Стаева – за его вероломство. Он был в полной растерянности от непонимания людской природы. Единственное, что он знал точно, так могли поступать только примитивные первобытные создания.