Адмирал Империи – 17

Вы действительно рассчитываете на то, что я соглашусь на прекращение огня?!

– Ты сейчас же деактивируешь все свои орудия! – точно не помню, заорал ли я в тот момент на Красовского или захрипел, мне казалось, что все-таки орал. – Ты меня понял?! Нет?! Что ж, тогда я… Тогда все узнают о твоем подлом проступке, о том, который ты так стараешься забыть. Слышишь, Красовский?! Ты слышишь меня?! Прекрати огонь, иначе…

Я понимал, что сознание меня покидает и старался выжать из себя последние эмоции, причем такие, чтобы взирающий на меня с экрана командующий 10-ой «линейной» понял, что с ним не шутят.

С моей стороны это выглядело, конечно, совсем некрасиво, угрожать человеку раскрытием каких-то там тайн из прошлого, но с другой стороны как я еще мог заставить Красовского сделать то, что хочу, а именно – остановить бой.

Я не был уверен, смогут ли одержать победу корабли 10-ой дивизии, ведь их в сравнении с поляками действительно было не так много, а если и смогут, то какой ценой достанется победа. Зная со слов Таисии, как пострадала дивизия Красовского в сражении за Херсонес-9, в составе которой сейчас к тому же не было ни одного линкора, я не мог позволить так рисковать нашими кораблями и экипажами.

К тому же мой собственный крейсер и не менее беззащитный стоящий рядом «Баязет» так же со сто процентной долей вероятности попадали под раздачу. Так что договариваться с Вишневским надо было в любом случае…

Это я в разговоре с польским адмиралом казался таким уверенным, чтобы склонить его к этим самым переговорам, в то же время, абсолютно не понимал, как уломать Красовского, пойти на соглашение.

С Александром Михайловичем мы знакомы были еще со времен моего обучения в Нахимовском Училище на «Новой Москве» и отношения между нами были мягко сказать натянутыми, а на самом деле открыто враждебными…

Но сейчас не об этом, а о том, что не было у меня шансов уговорить Красовского прекратить сражение. Кроме, как вы уже поняли, прямой угрозы поведать всем о некой его тайне, омерзительном во всех отношениях поступке, которому я был свидетелем, и разглашение которого непременно привело бы к тяжелым для Александра Михайловича последствиям.

Прежде всего, для его карьеры…

Дальше, как было сказано, я уже ничего не помнил, свалившись, как подкошенный на пол отсека с пеной у рта и в страшных судорогах. Очнулся я уже на своем собственном корабле, это было сразу видно по до боли родным стенам и потолку медблока, лежащим в регенерирующей капсуле.