Россия, лихие годы: рейдерский захват

Щеки, подбородок, становятся, если и не серые, то всегда ощутимо грязные, их всегда хочется тщательно вымыть с мылом. Этим я и занялся в последние до события минуты, памятуя о торжественности предстоящего события, и для чего я надел свежую рубашку и галстук. Но мыл я лицо поспешно, – залил водой рубашку, пришлось ее снимать и держать минуты две над сушилкой.

Я вышел из туалета, когда на моих часах было уже без трех минут, и я сразу прошел в зал. Здесь было уже людно. Стол блистал, но девушки умели находить в нем что-то еще незаконченное, или, может быть, им просто не хотелось возвращаться обратно к скучным бумагам.

Приглашенные так же молча кучковались вдоль окон. Почти всех я уже где-то видел: теперь тут собрался весь субботний президиум, все замы, юрист, знакомая мне компания Портного, и сам он стоял тут же. Не было только хозяина – директора. Я прошелся по залу, избегая контакта глазами и необходимости кому-нибудь кивать или улыбаться. Для них я был здесь никто, нижний чин, охранник. Один только Портной понаблюдал за мной темными холодными глазами.

Минутная стрелка часов над столом постояла-постояла вертикально и шагнула рывком на сторону следующего часа, и тогда я не выдержал. В зале я еще сдерживал шаг, но в коридоре побежал, и спиной почувствовал взгляды охранников. Распахнул директорскую дверь – в приемной никого. Взял на себя тяжелую обитую дверь, за ней неглубокий темный тамбур, и еще одна обитая ватой глухая дверь. Стукнул кулаком в деревянный косяк и прислушался: ни звука в ответ.

Стукнул еще два раза, сильнее, и, не услыхав ничего, с громким "Можно?" толкнул со всей силы дверь вовнутрь.

Софронов сидел за своим письменным столом, склонив голову на грудь, и первым мне бросился в глаза широкий красный галстук, от шеи вниз, спадающий поверх белоснежной рубашки.

– Иван Петрович! – прыжками я пересек длинный кабинет и нагнулся над столом. Кровавый галстук, тускло поблескивая, менял оттенок от светло розового у горла до вишневого на животе.

Я схватил его запястье, чтобы прощупать пульс, но и так все было ясно: директор был мертв. Сизая бледность уже медленно занималась на полных щеках, захватывая розовый, в красных прожилках нос. Его горло было перерезано, и всего-то пять-десять минут назад. Края надреза широко расходились под самые уши. Так можно было раскроить, только откинув голову назад за волосы и полоснув натянутую шею.

Сейф был распахнут.