Про Ивана-дурака, что гулять пошел слегка

Данила для фону граммофон запустил (сам смастерил). Выпили, закусили, чем Бог послал, Розенбаума послушали. Покалякали о том, о сем, вспомнили тех-этих и дни былые, о бабах, как водится, и т. д. Тут Иван и говорит: «Грызет меня что-то, брат Данила, а что не пойму. Чувствую в себе потенции скрытые, а реализовать не получается».

– Что опять, поди, Гондурас беспокоит? – спрашивает Данила.

– Да, нет. Я в метафизическом смысле. Как будто не такой я, кем из себя представляюсь, будто не из этого мира я, а из какого – родства не помню.

– Ах, вон ты про что! Должно быть, тебя инфернальное начало твоей сущности терзает… Может был ты в прошлой жизни каким-нибудь, к примеру, викингом недоделанным и бог ихний. Один тебя в Вальхваллу не пустил. Мне вот тоже часто снится, что я с драконами типа сражаюсь и валькирий охаживаю.

– И не знаю, – вздохнул Иван, – как мне быть таперича.

– Так надо к специалисту, поди, обратиться, к ведьме-ведунье или к экстрасенсу. К ведьме дешевле, хоть и риску больше, может и демонам тебя продасть.

– А и черт с ней! Нам все равно, окромя цепей, терять нечего!

– Есть тут одна в Заречной слободе – ведьма Ульянка, с прибабахами, правда, но дело знает…

И дал Данила адрес Ивану.

ВЕДЬМА

Пошел Ивашка в слободу судьбу пытать. Безумная Ульянка жила на самой окраине Заречной, у самой что ни на есть речки – на отшибе. Старая покосившаяся изба с почерневшими бревнами, наклонившийся гнилой забор. Над домом – закопченная труба, по ночам, из которой, частенько видели вылетающие искры, и силуэт темный, верхом на метле.

Во дворе огромная черная псина на цепи, непонятно какой бесовской породы, с горящими глазами и кровавым языком, страшными желтыми клыками. В общем, нечистое место.

Зашел Иван в дом. Посреди комнаты за столом сидит сама хозяйка и ощипывает перья у дохлого ворона, молодая еще ведьма Ульянка. На ней тужурка кожаная с железными заклепками и цигарку она с дурьей травой покуривает.

На вид из себя вроде и ничего, сексапильная бабешка: и кожа бела, и рожа кругла, и груди большущие, волосы чернющие по плечам болтаются и ухмылочка флядская. Но глаза уж больно дикие, взгляд косой. А из граммофона бесовская музыка ухает и по стенам вместо икон рожи патлатые, богомерзкие.

– Ну, с чем добрый молодец, пожаловал? – спрашивает и гаденько так улыбается.

– А вот, – говорит Иван, – дело у меня к тебе, уважаемая.